Фирма

«Не стой поленом на Кривоколенном! Не криви рожу - заходи к Серёжу!» - сиё строчки из поэмы Лёши Бархатова о моей коммунальной комнатке на Старом Арбате. Правда, на Старом Арбате нет Кривоколенного переулка (он на Чистых прудах), а я жил в Кривоарбатском. Но он в рифму не укладывался. Поэма называлась «Без пяти двенадцать» и повествовала о похождениях нашей группы в 70-е - 80-е годы вслед рабочего дня в редакции «Литературной России». Ей 50 лет, и сегодняшние работники попросили меня намарать мемуар. Сижу, пишу. «Лит.Россия» изменила мою судьбу. Там я повстречал Машу. Серебряную свадьбу отметили в год 50-летия «Лит.России». Так как свои судьбины неотделимы от времени, пишу о коллективе, об атмосфере. Мой заветный приятель Женька Сергеев говорил: «За трудовую вахту в таком коллективе стыдно зарплату обретать - самим приплачивать надо!» И оттого позже окончания рабочего дня мы твердо не желали разлучаться - ловили на улочке пустой автобус и ехали к кому-нибудь. В поэме «Без пяти двенадцать» отражена более того, полемика, раздумья, куда ехать: «Может, к Баю на Арбат? - Свят! Свят! Свят!» Как вы врубились по темпу нескольких строчек - сделано жестко по классическому образцу.
Справедливости с целью должен сказать, что пирушки родные начинались на рабочем месте, а вслед уже переносились на просторы Москвы. Один раз забрели к нам на огонёк два варяга из родственного литературного издания. Один из них, увидев наших прекрасных девушек, закричал в восхищении: «Вот где житьё кипит!». Второй, отведав питий и яств, отвёл нас с Женькой в сторону: «Вы что время бездарно тратите? Я дремать не ложусь, ежели не заработаю 25 рублей!». Он поточным алгоритмом переводил стихотворцев из автономных и союзных республик. Соответственно, издавал там сборники своих стихов.
Женя Сергеев - блестяще образованный, острый писательский критик, громадный эстет и формалист, парадоксалист, напечатавший в академическом литературоведческом журнале «Вопросы литературы» статью с ошарашивающим наименованием «Маяковский и Фет», был ещё и поэтом. На всех пирушках мы уясняли текст его поэтическое произведение «Над картиной Гейнсборо»:
Я называл данное «Стихи о трудной судьбине элементарный английской леди». Кроме пародии на совдеповский язык в этом месте был и литературный подтекст. Родная юность пришлась на время насаждения «рабочей темы в литературе». При этом, конечно, случались фантастические казусы. Так, один из журналов двенадцатый номер традиционно посвятил молодым авторам. Изрядный стихотворный раздел, десять или больше имён. Раздел составлен, выбран из стихов, что принесли в редакцию сами младые поэты. Там, у поэтов, было всё: и розы, и морозы, и любовь, и кровь. И первая лопата с первым трудовым потом, и не из спекулятивных соображений... Потому как без малого у каждого был в житухе тот самый-самый первейший токарный станок.
Другое занятие - редакторы. Они, также поневоле, из каждой таковый подборки выбирали одно стихотворение. Естественно, на «рабочую тему». И когда вышел журнал со стихами десяти авторов, я хохотал, как зарезанный. Иванов - про первую лопату. Петров - о токарном станке. Сидоров - про тепло рабочих брезентовых рукавиц. Абдулов - о родном бульдозере. Нечипоренко воспевает нефтяную скважину, а Молдаванеску - азотно-туковый комбинат...
При всём этом «всяких Гейнсборо» и «пуделей с ледями» примечали и отстреливали на дальних подступах.
И если Гена Калашников хоть и редко, но всё же печатал стихи, я - значительнее или менее бойко - рассказы и повести, то сергеевские изыски отпугивали журнальных редакторов. Они говорили: «Такое у молодого пройдёт только в книге». Книжица виршей Женьки на долгое время застряла в издательстве. Её вернули на внутреннюю рецензию одному достаточно известному поэту. Известному не по стихам, а вообще. Он непрестанно рассказывал, что в молодые лета с Маяковским водился. Внутренняя рецензия - первый и что ни на есть величавый период в судьбинушке рукописи. Внутренний рецензент имеет возможность советовать её к изданию, а не исключает возможность и «зарубить». И вот сей стихосложитель намекнул Женьке, что нужно бы поместить в «Литературной России» рецензию на его не так давно вышедшую книгу. Женька в «Литературной России» состоял тогда в должности зам. редактора отдела критики, Юра Стефанович - член редколлегии и редактор ведущего отдела - отдела русской литературы, а Саша Егорунин - не немудрёно член редколлегии, редактор отдела очерка и публицистики, а ещё и секретарь партийной организации. Так что нифига не стоило тиснуть в нашей газете рецензюшку. Или даже статью. Чуть-чуть ли мы таких рецензюшек печатали, в каждом номере несколько штук, и негусто ли на кого! То один шеф принесёт нашим начальникам, чтоб его знакомого или полезного ему человечка отметили, то другой. И рецензий на серые книжки, достоинство - тех, что заключалось в том, что они никого не раздражали талантом, - не счесть. Понимаете, это было непринципиально - напечатать рецензию на книжку того поэта, младшего якобы собутыльника Маяковского. Но мы-то считали, что это принципиально! Для нас это была бы сделка. Пускай они так делают, но мы, по своей воле, в своих целях - никогда. Когда Женька поведал нам о предложении того поэта, мы абсолютно от души и от всей души хохотали: «Да за кого они нас принимают?!» И это, как я в текущее время понимаю, было несколько странно. Кто - «мы»? Группа молодых людей в редакции «Литературной России» второй половины 70-х - начала 80-х годов. Мы, естественно, всяческие были - от Гены Калашникова, изредка буйного, шумного, в то же время трепетно повторяющего и знающего каждую строчку Мандельштама, до секретаря парторганизации Саши Егорунина - сдержанного, собранного, чёткого. От молодого, но уже вальяжного начинающего прозаика Лёши Бархатова до такого же молодого, импульсивного Лёши Ерохина, кинокритика. Таким же открытым, душевность нараспашку, был Слава Педенко, литературный критик. Немножко в сторонке держался Юра Стефанович, человечек в себе - молчаливый, строгий прозаик. Как концевой пример, до чего мы были разными, приведу себя и зама ответственного секретаря Пашу Китайкина. Я ходил по рекам на байдарке, а Паша и тогда, и доныне известен на Московском ипподроме как... наездник! Сию минуту хочу пояснить - мы не были наивными, людьми не от мира сего. Оттого что наивный - зачастую человек, не осведомленный реального положения дел. Мы - знали. Всё вокруг, и в литературном мире тоже, на том стояло: десница руку моет, ты - мне, я - тебе, ты издаёшь меня в своём издательстве, а я тебя - в своём, ты на меня рецензию в своей газете, через своих людей, а я на тебя - через своих... И мы были в курсе это. При всем при том ж... нехай они так живут.
Вот, пожалуй, и всё о наших писательских принципах. Словечко не то! Не было у нас никаких «принципов» - мы так жили, без натуги, беспечно.
Потому как лейтмотивом в моём кратком мемуаре проходят пирушки, то и тут необходимо изготовить примечание: это был ритуал нашего общения, легкого, весёлого, с шумными посиделками, с чтением стихов. И с утра никто не пил, несмотря на двустишие, - то, что я в текущий момент приведу. Оно примечательно формалистическим совершенством, развлекухой двух русских слов. Надеюсь даже, оно останется в анналах, или даже в народе. "намарали" его Женя Сергеев и Саша Егорунин:
Ещё две строчки, чтобы довести до конца четверостишие, изобрести не смогли. После этого мы всей компанией бились - не смогли дописать. Видно, до такой степени высока формалистическая планка первых двух строк. Может, потомки допишут. В настоящее время они знают. Двустишие публикуется впервые.
Лидера, вожака в фирмы не было и не могло быть - пишущие люди сами по себе. А вот каким-то центром, на мой взгляд, были Женя Сергеев и Саша Егорунин. Не только для нашей компании, вообще для многих в «Лит.России».
Жене, человеку с ровным, мягким характером, я другой раз говорил: «Женька, ты - человек для всех!» Звучало как осуждение: вот, мол, мягкий... Женька принимал мой вердикт как высшую похвалу себе. Он - понимал. Ныне и я понимаю. Подобные люди - люди для всех - основа человеческого мира. Они - как цементный раствор, - тот, что скрепляет разрозненные кирпичи в цельный людской дом. Без них мы - резкие, нетерпимые, так называемые крутые и попросту дурные - будем сиживать по своим углам, никому и на фиг не нужные.
Саша Егорунин был для нас неким олицетворением справедливости. Спокойный, тихий, в то же время крайне жёсткий, когда надобно и с кем надо. Мог оспорить тихо, интеллигентно, определить на местечко так, что и заявить нечего.
Он пришёл в «Лит.Россию» на место заместителя ответственного секретаря в 25 лет. Гляделся ещё моложе, эдакий белоголовый мальчик. А ответственный секретарь - немалый труженик, журналистский зубр Наум Борисович Лейкин, персона легендарная. По тем временам ответственный секретарь - собственник газеты, руководитель штаба, всё кругом него вертится. Наум Борисович втройне соответствовал тому образу старых журналистских времён. И когда я в застольях начинал повествовать о переписке Чехова и Лейкина (того Лейкина! чеховского редактора и покровителя!), электорат вздрагивал, а позже хохотал: «Больше о Чехове - ни слова!» И вот, на второй или третий день работы Саши входит нашенский Лейкин и говорит: «Саша, напоминаю, сделайте то-то и то-то».
И как гром среди ясного неба ему (самому Лейкину!) белоголовый хлопчик негромко отвечает: «Наум Борисович, мне не надо два раза вещать о том, что надо сделать».
Став в 32 года первым зам. главного редактора «Литературной России» (начальником Лейкина!), Саша таким же тихим голосом звонил в ЦК КПСС, в Союз писателей патриарху Сергею Михалкову и доказывал, объяснял, отчего сегодня надо напечатать рассказы Андрея Платонова - и добивался своего. Женю Сергеева в 1982 году пригласили в «Вопросы литературы» - журнал, который выписывали тогда кафедры славистики всех университетов мира, и через пять или шесть годков назначили ответственным секретарём, генеральным директором. Июньской в темное время суток 1993 года я примчал из Владивостока, из долгой поездки от Столицы до Тихого океана. Мне дома сказали, что завтра похороны Жени. Скоротечный рак. Как аки полжизни отобрали у меня. Он, едва что, звонил и приезжал ко мне. Говорил: «Кому ещё я могу это рассказать...»
Нескольких дней не дожил до пятидесяти.
И стихотворение «Над картиной Гейнсборо» вышло в книжке уже опосля смерти.
Наверно, надо накропать не элементарно о печальном, но странном явлении. Могёт быть, даже о роке. Удалились из житухи нашенские прекрасные девицы - Таня Травинская, Лена Снежко, Люба Лехтина. Умерли Юра Стефанович, Женя Сергеев, Слава Педенко, Лёша Ерохин.
Никто их них не дожил до пятидесяти лет.
Нас осталось мало. Лёша Бархатов - профессор Института журналистики и литературного творчества. Саша Егорунин - первый зам. главного редактора пресса «Московская правда». Паша Китайкин - ведущий редактор «Московской правды». Гена Калашников трудится в крупном книжном издательстве, в прошлом году вышел его поэтический сборник - «Звукоряд». На одной из страниц - стихотворение под названием «Сопротивление материала».
Ты прав, Гена. Свершится. Надо без затей волочь близкий себе камень. В том составе свершится жизнь. У кого длинная, у кого, увы, короткая. Те, кто ушли, должны были свершить больше. Мы, оставшиеся, здесь бессильны, мы ни черта не можем - можем только не забывать и вспоминать.