ИЗУМЛЯЕМСЯ Вкупе С ЮРИЕМ АРХИПОВЫМ

Юрия Казакова будут обожать "всю дорогу" - покуда существуют российская речь и очарованные странники по просторам Руси. Тяжело припомнить, чтобы дебют какого-либо ещё писателя за последние полвека был бы встречен с этакий же трепетной радостью и с такими же ожиданиями. И нереально представить себе, чтобы эдакий триумф рано или поздно ещё раз повторился. Ему навстречу встрепенулись все - и молодёжь от столичных «звёздных мальчиков» до окраинных петеушников, и самые маститые подсоветские писатели, как Катаев и Паустовский, и совписовские «секретари», аки очнувшиеся от наркоза соцреализма, и подобные легендарные «недобитки» литературной эмиграции, как Борис Зайцев и Георгий Адамович. Его первая книжица рассказов - «Голубое и зелёное» - вышла в 1956 году. То есть в том году, когда имело место громоподобное «разоблачение культа личности» на ХХ съезде партии и началась Оттепель. Над подмороженной (увы, не по Леонтьеву) державой пролилась пришвинская «Весна света». И как раз в тот год студент Литинститута Юрий Казаков был в первый раз командирован на Север - по следам путешествий полувековой давности Михаила Пришвина, которого - наряду с Буниным - избрал себя в преподаватели и путеводители. Он возвратился оттуда с очерками и рассказами, - те, что были восприняты как возрождение классической русской прозы. Аки детская неожиданность оказалось: неведомо, почему, каким чудом, но она выжила под серыми бетонными плитами Главлита с водружёнными на них немудрящими лозунгами на кроваво красных плакатах. Ибо им, этим лозунгам, подчинились в финале концов и таковые мощные мастера, как Шолохов и Алексей Толстой, а другие, не подчинившиеся, как Платонов, Зощенко, Ахматова, Пастернак, были загнаны в полуподполье. Как нежданно является юноша с давнехонько утраченной как бы бы, на веки веков смолкнувшей лирой, и всем становится ясно: она жива, как та голубая и зелёная Русь, о которой она поёт.
Ощущение было ошеломительное. Сравнить реально только с освежающей музыкой Свиридова той же поры. Вроде прежние, желтоблестящего - или серебряного - века райские произведения песенного жанра еще раз ожили и по-новому зазвучали. Одни наименования рассказов Юрия Казакова настраивали на по-старинному тёплый, душевный, некий пастельный российский лад. Так могли прозвать близкие себе рассказы и Тургенев, и Бунин - то есть те из них, которые они удерживали в уме, но не успели ещё записать. «Голубое и зелёное», «Арктур - гончий пёс», «Трали-вали», «Ни стуку, ни грюку», «Плачу и рыдаю», «Долгие крики», «Соловецкие мечтания», «Ангел небесный», «Осень в дубовых лесах»...
Но был в них и какой-то новоиспеченный и современный, небывалый, не бывший ни при каких обстоятельствах раньше тон. А как раз - веселье узнавания родимых мест, как будто возвращение на отчизну из нестерпимо долгого плена. А потому как таким и было, кто помнит, основное расположение тех, оттепельных, лет. У Бунина мир - данность, как в древнем эпосе, только в эмиграции он осознал, сколь дивная вечная жизнь, данная ему при рождении, преходяща и хрупка. А тут, у Казакова, проистекает открытие мира заново. Приглядывание, прислушивание к нему - жив ли, дышит ли ещё? И радость: ещё как жив! А, стало быть, и мы ещё живы! Лирический герой Казакова был не элементарно любопытным и ладно выписанным литературным героем, он был типом своего времени. Столь очевидным, что и сама верхушка обомлела от невозможности на него посягнуть.
За студеный отрезок времени вменённого в обязанность соцреализма житуха и искусство, казалось, были разведены навсегда. Между действительностью и запечатлением встало косое зеркало регламентированных идей. Результатом стало то, что житиё и искусство со временем ужасно соскучились товарищ по другу. Юрий Казаков был первым, кто им учинил свидание. Влюблённая в близкие просторы словесность влюбила в них и целое поколение его читателей. Не сосчитать тех из них, кто также слетел с местоположения и отправился греть юную душу на холодном русском Севере - вослед Казакову, как он сам двинулся туда вослед Пришвину.
Без затей удивительно, что глашатаем и вестником оживающих русских полей стал данный задумчивый пацан из коммуналки на московском Арбате, происходивший из самой простецкой семьи, помыкавшей несть числа совдеповского горя. Его почин тут же подцепил Солоухин («Владимирские просёлки»), за ним Георгий Семёнов, Астафьев, а там подтянулись и «деревенщики» - Белов, Шукшин, Распутин, Абрамов, Носов. И все-таки заслуга Казакова не в том, что он первый, а в том, что он на всех них повлиял. Всех как словно немедленно настроил на традиционный строй русской речи, на сыновнюю чуткость к "всю дорогу" активный Традиции.
Судьба, увы, баловала его недолго. «Лёгкая жизнь» (название последнего его сборника в «Азбуке» - по одному из рассказов) давалась ему под финал совершенно нелегко. Своя драма, одиночество, вынужденная разлука с маленьким сыном - всё это, казалось, навек выбило его из колеи. При всем при том и в самые последние годы случилась подобно тому как вольтова вспышка его негасимой творческой лампады: его рассказы о маленьком сыне («Свечечка» и «Во сонном состоянии ты тяжко плакал») - из самых пронзительных и неких идеально свежих по форме, неведомых той же русской литературе. Они, что называется, хрестоматийны, то есть достойны зайти и в самую краткую антологию русского рассказика о детстве и занять там местечко рядом с тем же Буниным («Митина любовь»), Чеховым («Степь»), Платоновым («Июльский дождь», «Возвращение») или Распутиным («Уроки французского»).
Словом, Юрий Казаков - сиё нехай малая, но несомненная драгоценность отечественной культуры. Неотменимая веха, важное звено в златой цепи русского слова о русском человечке и русской природе - от Тургенева до Личутина и ещё неведомых, чаемых всеми нами творцов.