КРИТИКА - Данное ИСКУССТВО ПОНИМАНИЯ

Виктор Юхт в статье «Кто он, нынешний критик?» («Вопросы литературы», 1986, 5) близкие себе раздумья о рабочем действе Сергея Чупринина «Критика - сиё критики» («Вопросы литературы», 1985, 12) завершил пожеланием: «Хотел бы ещё заприметить статьи о критиках разных годов, направлений, пристрастий - о В.Лакшине и В.Огневе, А.Урбане и А.Марченко, о покойном Ю.Селезнёве и о лучших из поколения «сорокалетних», к примеру о Вл. Новикове, И.Шайтанове, А.Казинцеве». Пожелание харьковского критика естественное, закономерное, только Казинцева он относит к «сорокалетним» ошибочно: Александру Ивановичу на миг публикации статьи Юхта было тридцать два года. Данная неточность, думаю, порождена тем, что за пять лет, прошедших позже выхода первых статей Казинцева, он стал не по возрасту популярен, стал критиком, которого читают, на чьи работы живо реагируют коллеги по цеху. И совершенно закономерно, что уже через два года в книжке Чупринина предстала глава «Дух боевитости, или Александр Казинцев» (Чупринин С. Критика - это критики. М., 1988). Отбор Казинцева и Мальгина, чьими портретами завершается книга, Андрей Немзер назвал «выбором одномоментно логичным и неудачным» («Новый мир», 1991, 5). Логичность автору статьи «Конец прекрасной эпохи» видится в том, что сии критики посреди «тридцатилетних» выделяются фактурностью, они «слепили близкий себе образ» сами. В то же время Александр Казинцев не обладает, по мысли Немзера, качествами, присущими Александру Агееву, Марку Липовецкому, Владимиру Потапову, Виктору Юхту, Михаилу Золотоносову, - «тридцатилетним», не попавшим в книжку С.Чупринина. И в этом неудачность выбора. В оценке Казинцева между Сергеем Чуприниным и Андреем Немзером нет никаких разногласий. Они оба ставят под колебание гений критика, что избыточный раз подчеркнул Чупринин в интервью, своеобразном комментарии к вышедшей книге («Литературное обозрение», 1988, 10). Такое касательство к Александру Казинцеву со стороны «левых» целиком естественно, предсказуемо и другим быть не может. Это реакция на идеи, ценности, - те, что критик последовательно утверждал в своих статьях и о - тех, что пойдёт речь.
В 1984 году на страницах «Литературной газеты» состоялась дискуссия о критике, в ней принял участие и Александр Казинцев. Нынешней критике, утверждал тридцатилетний автор в статье «Не драка, а диалог», не хватает «глубины осмысления разбираемых произведений, конкретности наблюдений, аргументированности выводов» («Литературная газета», 1984, 20). И данные достаточно обычные требования к критике Сергей Чупринин приводит в своей книге как иллюстрацию слога Казинцева, «по-профессорски внушительного и по-профессорски вяловатого», напоминающего «то ли публичную лекцию, то ли установочный рапорт на писательском совещании».
Автор статьи «Не драка, а диалог» обращает внимание на слабые местоположения в работах Льва Аннинского, Алексея Кондратовича, Владимира Гусева, Ирины Роднянской, Владимира Котельникова. Среди типичных для текущей критики недочетов Казинцев называет следующие: подмена вдумчивого разбора «хлёсткими негативными характеристиками» или безудержным восхвалением; игнорирование работ предшественников, отсутствие ссылок на статьи коллег-современников; гипертрофированная самореализация критика в ущерб объекту исследования; отсутствие личностно-творческого начала, когда «зоил» - только ретранслятор набивших оскомину общеизвестных мыслей о литературе и жизни. Мысль о том, что есть критика, без сомнения вытекает из всей статьи Александра Казинцева, логически завершает её. На классический вопрос: «Критик - это писатель?» - он отвечает так: «Да, неподдельные мастера жанра - художники. Но в различие от стихотворца или прозаика они не творят новую эстетическую реальность. Как бы критик ни стремился к независимости, его искусство изначально связано с чужим тестом. Это - искусство понимания». Уже на образце размышлений Александра Ивановича о назначении критики видно, что в трактовке данного вопроса Казинцев идёт личным путём, его видение критики отличается от взглядов Аннинского, Гусева, Кожинова, Селезнёва, Бондаренко... Разговорчик о критике Александр Иванович продолжил в статье «От избытка сердца...» («Октябрь», 1986, 6), приуроченной к 175-летию со дня рождения Виссариона Белинского. В ней вопросительный мотив о художественности называется одним из самых насущных. В рецензиях и статьях о теперешней литературе, по суждению критика, преобладает пересказ содержания произведения. Отталкиваясь от рецензии Евгения Кузьмина, Казинцев затрагивает общетеоретические вопросы: «А ибо Астафьев, несмотря на свою злободневность <...>, художник по преимуществу, один из самых выдающихся нынешних художников слова. Ежели и в его авторских откровениях мы, критики, будем видать только содержание, сводя их в конечном счёте к судебному очерку с приправой из морали и благородного пафоса, то мы начисто исключим само словечко «художественность» из лексики литературной критики, отдав его в предписание историков и теоретиков литературы». Не одно 10-летие художественность подменялась социальностью и разными её модификациями. Примером способны служить ответы Петра Николаева и Анатолия Бочарова на анкету «Строка Белинского» («Новый мир», 1986, 6). Так, Бочаров, заведующий кафедрой критики на журфаке МГУ, где Александр Казинцев в 70-е годы был аспирантом, родное для себя размышления завершает следующим образом: «Итак, время и место, обусловленные духовным состоянием общества, - вот что такое стихотворная действительность, - та, что вкупе с плодотворной идеей и сотворяет великие таланты». Понятно, что эдакая вульгарно-социологическая чушь утверждалась с подачи Белинского, у которого подобных высказываний предостаточно. Казинцев же в своей статье отталкивается от суждений критика другой направленности, в частности, из статьи «Взгляд на русскую литературу 1847 года»: «Без всякого сомнения, искусство ранее всего надлежит быть искусством, а после этого уже оно не исключает возможность быть выражением духа и направления общества в имеющую немалую известность эпоху. Какими бы прекрасными мыслями ни было наполнено стихотворение, как бы ни очень отзывалось оно современными вопросами, но если в нём нет поэзии, - в нем не могёт быть ни прекрасных мыслей и никаких вопросов, и всё, что реально заприметить в нём, - это неужели прекрасное намерение, дурно выполненное».
Правда, и данное высказывание, как это нередко бывает у Белинского, возможно толковать по-разному (что и продемонстрировал Леонид Новиченко в своём ответе на анкету «Нового мира»). Думаю, оттого Александр Казинцев вынужден был домысливать за якобы лучшего якобы русского критика, приписывая ему то, что у «неистового Виссариона» встречается предельно редко: «Произведение для Белинского - активная целостность, "всю дорогу" персональный сплав мысли и приёмов, с помощью которых она раскрыта, содержания и формы, социальности и художественности. И критик вечно стремился донести до читателя чувство этой целостности». Уточню: целостный подход - явление редкое в критике как в 80 - 90-е годы ХХ века, так и сегодня. Явление, уверен, вдали не постоянно обязательное. Зацикленность же на художественности, по-формалистски понимаемой, приводит к смертоубийству живого духа литературы. Об этом с понятным возмущением строчила Марина Цветаева в статье «Поэт о критике»: «Часто, читая какую-нибудь рецензию о себе и узнавая из неё, что «формальная проблема разрешена прекрасно», я задумывалась: а была ли у меня «формальная задача». <...> Как я, поэт, т.е. человечек сути вещей, могу обольститься формой? Обольщусь сутью, форма сама придёт». Не вызывает сомнений, что Александр Казинцев эту угроза обольщения формой, перекоса в сторонку формальной художественности замечательно осознаёт. Характерен момент из его статьи «Я наблюдал, боготворя...» («Вопросы литературы», 1983, 9). Критик размышляет вслух о неплодотворности рассмотрения естественного развития Б.Пастернака, А.Ахматовой, Н.Заболоцкого на формальном участке «как движение от «усложнённости», «заумности» ранних виршей к «ясности», «общедоступности» поздних». Казинцев предлагает вести речь о содержательной художественности или содержательной форме. Интересна в данном отношении работка о Мандельштаме «Я - российский поэт!» («Москва», 1990, 12). Неповторимое «я» автора «Камня» (первого сборника Осипа Эмильевича) Казинцев определяет не через культуру стиха, а через особую доверчивость и задушевность. Творческая же судьбинушка Мандельштама - это розыск слова, преобразующего «внутренний крик» стихосложителя в художественное явление, связанное с современностью, историей, культурой народа. Иной раз поиск такого слова затягивался на долгое время, что Александр Казинцев показывает на примере поэтические произведения «Не мучнистою бабочкой белой...». Критику непонятна и неприемлема ирония Сергея Рудакова, вызванная тем, что Мандельштам единый год искал завершающую строчку произведения. Казинцев справедливо утверждает, что писатель-стихотворец искал не строчку, а выход из плена стереотипов времени. «Мандельштаму удалось "нарыть" нужную интонацию - не победно-утвердительную, в духе передовиц, - встревоженную, вопрошающую интонацию, пронизанную предчувствием катастрофы. Эти нестройно, наперекор воинскому уставу идущие «люди, люди, люди» как бы проваливаются за гранью стиха в небытие». Целостный подход к разбору авторские откровения Казинцев показывает и в экспрессивно-изящной статье «Игра на понижение» («Литературное обозрение», 1983, 10) о повести В.Маканина «Предтеча». Размышления критика о природе дара писателя - одно из ключевых мест работы. Александр Казинцев полемизирует с Натальей Ивановой, которая трактует прикол - художественную основу произведения - как вариант притчи, несущей философскую нагрузку. Автор «Игры на понижение» убедительно возражает критикессе: «Анекдот и притча лишь формально близки. Различие же между ними куда существеннее - они выражают прямо противоположное отношение к миру: рассказывая о «вечных» качествах человеческой натуры, притча возвышает их, просвечивает светом духовности, анекдот снижает, окарикатуривает». Не менее убедительно Казинцев опровергает версию Ивановой о В.Маканине и Н.Гоголе как о литераторах стилистически родственных, он доказательно делится соображениями о сделанности, сконструированности образа главного героя «Предтечи», о психологической немотивированности его поведения, мастерски разбирает художественные просчёты повести и т. д. И в данном контексте задача «анекдот - притча» получает такое продолжение: «К анекдоту автор подмешивает житие. Но не для статичного их соединения, анекдот немедленно же начинает житие профанировать и исподволь поглощать. Это развлекуха на понижение. С высот духа до самых низменных проявлений человеческой природы». Этот абсолютно верный диагноз критика применим и к творчеству Владимира Маканина двух последних десятилетий: «игра на понижение» для Маканина закончилась в финале концов катастрофически.
Историзм мышления - один из заветов Белинского - особливо значим для современной критики с точки зрения А.Казинцева, автора статьи «От избытка сердца...». В этой связи он отмечает, что во многих публикациях определенное произведение рассматривается как «вещь в себе», за пределами традиций и контекста русской литературы. Обрезанный кругозор мышления приводит к размыванию критериев и оценочному произволу.
Особенно подчеркну - в разговорчике об историзме Казинцев не вспоминает о необходимости классового подхода, актуальности работ В.Ленина и т.д., то есть он зримо чурается тех общих - обязательных - мест, без которых статьи большей части критиков-современников - от идеологически правоверного Феликса Кузнецова до «эстета» Андрея Немзера - не мыслились. Окончательный в обзоре работ о Белинском «Диалог продолжается» посчитал нужным расставить подобные идеологические акценты: «Очень существенна идейность о том, что «Письмо к Гоголю», названное В.И. Лениным «лучшим произведением бесцензурной демократической печати», «проникнуто от начала и до конца... «утопиеборчеством»»; «Одним из самых бесстрашных борцов со всеми формами лжи <...> вошёл Белинский в русскую литературу, в традицию революционной мысли» («Литературное обозрение», 1986, 6). В суждениях Александра Казинцева о литературе и истории довольно полным-полно неожиданных - по оригинальности и глубине мысли, по «партийной» направленности - оценок. Они опровергают распространенное соображение «левых»: дескать, Казинцев не выдвигает свежих идей, повторяет сказанное В.Кожиновым, Т.Глушковой и другими «правыми» старшого поколения (Смотрите, например, статью К.Степаняна «Выпавшие из времени, или Чуть-чуть не считается» // «Дружба народов», 1988, 11). В одних случаях критик ведёт косвенный спор со «своими», высказывая мнение, отличное от взглядов большинства «правых». Например, в статье «Путь на пользу» («Литературное обозрение», 1986, 7) Александр Иванович делится размышлениями о серьёзных недостатках романа Валентина Пикуля «Фаворит», а в «Простых истинах» («Наш современник», 1986, 10) называет неудачным сборник Юрия Кузнецова «Ни рано, ни поздно» и довольно не по-детски отзывается о заметке поэта, посвящённой стихам Виктора Лапшина. В других работах Казинцев ведёт контактную полемику с «правыми» собратьями по цеху, а в тех случаях, когда имена не называются, они несложно угадываются. Так, в статье «Лицом к истории: продолжатели и потребители» («Наш современник», 1987, 11) ставится под сомнение подход к русской и европейской истории, ставший сильно популярным опосля публикации одной из самых известных статей Вадима Кожинова «И назовёт меня всяк сущий в ней язык...» («Наш современник», 1981, 11). Размышляя о пушкинском понимании истории, Александр Казинцев мимоходом замечает: «Некоторые публицисты эдак так и пытаются представить занятие - подсчитывают, сколь гугенотов было вырезано во Французской республике за одну только Варфоломеевскую ночь, сравнивают с числом русских людей, истреблённых Иваном Грозным, и на основании результата э л е м е н т а р н о й а р и ф м е т и ч е с к о й о п е р а ц и и провозглашают: мы значительнее человеколюбивы!» Отдельная страничка в творчестве А.Казинцева - громадная статья «Надзирающая» («Наш современник», 1995, 2, 3), посвящённая полемике с Татьяной Глушковой. В этой работе проявились умная мощь, обширнейшие знания, уникальный полемический дар, аналитический ум, логическое мышление критика. Его полемика с Глушковой - проблема большого и серьёзного отдельного разговора, вследствие этого переверну эту страничку творчества Казинцева молча, без комментариев.
В отличие от «левых» и отдельных «правых» Александр Казинцев оценивает любые явления литературы и житухи с позиций православной народности, то есть с позиций той малой части русского народонаселения (собственно народа), которая является выразителем классических христианских ценностей. Критик (вслед за Михаилом Лобановым и Юрием Селезнёвым) последовательно продолжает отстаивать традицию народности в литературе. Потому закономерно, что персона для него - это индивидуальное проявление православной народности («История - объединяющая или разобщающая»), а в явлении «омассовления народа» критик видит гибельный путь. И полностью символично, что как раз А. Казинцев разом вслед публикации в Совьет юнион работы Хосе Ортеги-и-Гассета «Восстание масс» одним из первых передал ей разгромно-блестящую характеристику в статье «Четыре процента и родной народ». Необычно только, что Александр Архангельский в своей работе «Между свободой и равенством» («Новый мир», 1991, 2) ни слова не озвучивает свои мысли об этом, при всём этом нашёл у Казинцева - не устаёшь диву даваться наглости и выдумки «левых» - подведение «логического большевистского итога». Со второй половины 80-х годов А.Казинцев становится одним из самых "кипучих" борцов супротив «новой мифологии», которая тотально внедряется через СМИ. А.Вознесенский, Е.Евтушенко, А.Рыбаков, В.Войнович, В.Аксёнов, И.Бродский, М.Шатров, Ю.Мориц, М.Жванецкий, А.Лаврин, А.Парщиков, В.Коркия, И.Виноградов, С.Чупринин, А.Янов, А.Синявский, Г.Померанц, В.Кантор, Б.Сарнов, Е.Сидоров, А.Дементьев, Г.Боровик, А.Мальгин, В.Белоцерковецкий, Е.Лосото, Г.Петров, О.Кучкина, Н.Ильина, П.Гутионов - вот только некие имена адептов и кумиров этой «новой мифологии», которые становятся объектом сокрушительной критики Александра Казинцева. Им противопоставляется творчество писателей и критиков, которые последовательно и не завсегда последовательно выражали русский взор на мир и человека. Реестр имён традиционен: В.Белов, В.Распутин, В.Лихоносов, Д.Балашов, К.Воробьёв, В.Астафьев, О.Куваев, Н.Рубцов, М.Лобанов, В.Кожинов, Ю.Селезнёв... Думаю, не невзначай среди критиков Александр Казинцев многократно выделяет Михаила Лобанова и Юрия Селезнёва, авторов наиболее близких ему творчески и человечески. Возвращение русской философии финала ХIХ - начала ХХ века было воспринято большинством критиков разных направлений с одобрением, воодушевлением, как давнехонько назревшая необходимость. В статьях, инфо звучали признания, что Владимир Соловьёв, Василий Розанов, Николай Бердяев, Сергий Булгаков и так далее были прочитаны ещё в 50 - 60-е годы. При всем при том порядок восприятия литературы и житухе от этого не повысился, остался, мягко выражаясь, поверхностно-атеистическим, о чём говорят работы 60 - 70-х годов. Лишь в статьях и книжках Михаила Лобанова, Юрия Лощица, Игоря Золотусского, Юрия Селезнёва, Ирины Роднянской и некоторых других пульсировала религиозно-духовная мысль... Возвращение русской философии в конце 80-х годов ХХ века сопровождалось культовой эйфорией, сущностной путаницей, желанием произвести отечественных мыслителей своими союзниками в жарких схватках «гражданской войны» отрезка времени перестройки. Одним из первых на отдельные странности возвращения философского наследия указал Александр Казинцев в статье «Новая мифология» («Наш современник», 1989, 5).
Оценивая публикации Льва Шестова и Владимира Соловьёва в «Вопросах философии» и «Новом мире», критик демонстрирует такое знание-понимание вопросов, - то, что с ходу, в угоду моде не приобретёшь. Как позже признаётся Казинцев, во время обучения в аспирантуре он три года просидел в библиотеке МГУ. «Это очень большое книжное собрание, ненамного менее обширное, чем «Ленинка». Причём, в отличие от неё, фонды университетской библиотеки не были до того ревностно прорежены тогдашними блюстителями идеологической чистоты. Там я познакомился со 150-томным изданием Святых Отцов, книжками философов и писателей-стихотворцев Серебряного века» («День литературы», 2008, 10). Данный религиозно-философский «базис» прямо чувствуется в подавляющем числе работ критика, в «Новой мифологии» в частности. ***

В всякое время автономно товарищ от дружбана Владимир Бондаренко, Вячеслав Огрызко и автор этих строк с сожалением писали, что Александр Казинцев ушёл из критики в публицистику. Сей факт, конечно, ни черта не меняет в нашем представлении о критике 80 - 90-х годов ХХ века. Она без Александра Казинцева немыслима, потому что он - один из самых ярких и одаренных «зоилов» этого времени, на практике тотчас овладевший «искусством понимания». P.S. Я как человек наивный всё же надеюсь, что Александр Казинцев ещё вернётся в критику...

г. АРМАВИР