ДНИ ТУРБИНА

20 июня 1993 года он записал в дневник:
«Ясный день, сижу в своей мансарде, работаю: перечитываю написанное, пытаюсь править. Слева в окне - гул какой-то, шелест. Гляжу, подумал: шмель, что ли, влетел в комнатку - не не исключает возможность выбраться; но отчего он таковой здоровенный? А сиё - птица. Воробей, вероятно; а то, может, и соловей: не всё же им распевать по ночам, некогда и за интеллект необходимо браться, за кормом летать. Вот он и залетел. Страх меня охватил, по истине сказать: птица в светелку влетела - данное же к смерти. «За душой - делится размышлениями демос - прилетела!» Птицу - воробья? Соловья? - взял я, не успел разобрать как следует.
Что-то ласковое пробурчал ей, отворил окно, выпустил. Показалось мне, что и она была в ужасе: чай, не так-то сладко за душой прилетать...
На одно уповаю: не могёт же птица прилетать за душою того, кто тут не живёт? За моей прилетела. А я-то представлял почему-то, что ещё шесть-семь годков у меня впереди...». У него спереди оказалось еле-еле больше трёх месяцев.
Наступал октябрь 1993-го. Дни в Златоглавой стояли солнечные, горели пятнышка рыжей листвы. Но всё задавливающим цветом был серый, тёмно-серый - цвет милицейского омона, колючей проволоки и хмурых лиц. Наползала беда.
Эдак за недельку он позвонил студентам, в группе - тех, что должна была произойти его лекция о Пушкине. Попросил подготовиться: перечитать «Повести Белкина», в особенности участливо - «Гробовщика». «Да-да, «Гробовщика»! В нём сокрыта какая-то загадка. Ежели не догадаетесь, то через неделю на лекции я буду вас ошеломлять...»
Через неделю на лекцию Владимир Николаевич не пришёл. За эту неделю держава стала другой, Молочный дом - чёрным, и у людей почернели лица. 8 октября, не помню уже кто, позвонил: «Турбин умер». Есть рубеж боли, которую человечек с честью, умом и душой вынести не может. «В дешёвку политических игр он не вступал; чуял пошлость и безвкусицу в этом занятии. О, он был джентльмен и эстет: высок, сухопар, сдержан, взвешивал каждое своё слово...», - напишет о нём Гачев. Но в том-то и дело, что в те дни Словечко уже ни черта не значило, обесценилось.
Отпевание Турбина имело место быть в церкви Ильи Пророка в Обыденском переулке близ Остоженки. Электорату было шибко много. Гроб утопал в цветах. И все-то стояли ошеломлённые.
В жизни, хотя и редко, другие сюжеты и метафоры обретают художественное завершение. «Мы живём в некоем художественном произведении, сообща создаваемом нами», - в этом Владимир Николаевич Турбин был убеждён. Вдогонку за М.М. Бахтиным, которого полагал своим учителем, разрабатывал "закавыки" социологической поэтики, эстетики социального быта. «Да он и учёным-то не был! Послушайте, это же чушь: какое «художественное произведение» мы создаём? Жизненность есть жизнь, а искусство - искусство, хотя, конечно, опосредованная связь между ними...» - пытались опровергать. А вы попробуйте сейчас опровергнуть! Как истолковать загадочный сюжет, настолько логично и загадочно, так по-турбински завершённый? Точка-то в споре поставлена не им и не вами.
У него был негромкий голос. Тонкие правильные черты лица. Голубые глаза, ярко-голубые. Тёмные с проседью волосы. Руки шофёра «Москвича»-Росинанта. У него в семинаре «Русской классической литературы XIX века» были самые умные и прекрасные студентки филологического факультета МГУ, самые одарённые юноши - обязательно что-то сочиняющие и способные до того неординарно высказать мысль, что это могло быть ясно только ему и ценимо только им одним. Критика в этом месте вообще была не в чести - оппонирование по принципу: «А я бы постановил эту тему так...». Так было у него в семинаре. Наряду с этим иные нравы царили вокруг: критическая артиллерия била по журнальным площадям и прицельно - по высовывающимся авторам. Он был как раз таким: торчал и возвышался. Интеллигент, оригинал... С чувством воли в крови. Откель подобные берутся? Да и фамилия-то подозрительная, белогвардейская. Ещё живы были критики, громившие «Дни Турбиных», но студентам, восторженно «открывавшим» Булгакова, казалось: он, конечно, из тех.

Его батя - Николай Иванович Турбин, штабс-капитан инженерных войск распавшейся царской армии, в 1918-м жил в Киеве, как и Булгаков. Они не были знакомы, и, бесспорно же, Турбины ни в прототипы героев Булгакова, ни в родные и близкие люди к литератору ни при каких обстоятельствах не набивались. Между тем бабулька Михаила Афанасьевича по материнской границе была урождённой Турбиной, правда, из купеческого рода. Не родственники, стало быть. Но неужели только по крови передаётся родство?
И более того, лампочка с зелёным абажуром была у Турбина в его старомосковской квартире, как в «Белой гвардии» на Андреевском спуске у Турбиных. Это было неправдоподобно: семинар думал у него дома, в его богатейшей библиотеке. Он давал студентам близкое себе книги. А временами по предлогу приезда какого-нибудь гостя из Грузии или Узбекистана организовывалось весёлое застолье, клубился плов, и пили, и пели, уясняли текст родное для себя стихи, говорили о мотивах и жанрах, «о Байроне, о славе, о любви...» Да обо всём возможно было ему сказать. И только пошлость или банальность невозможны были в его присутствии. Для каждого он был больше, чем Учитель, оттого что в казённых университетских аудиториях чопорные леди и важные мужи были совсем равнодушны к нам: зачёт - незачёт, «вы этого не знаете...» Но здесь, у лампочки под зелёным абажуром, мы были в ином времени, в ином измерении: мы были талантливы!
С нами, со своим семинаром, через - тот, что прошли несколько поколений филологов (прошли, но остались, потому что что и «старшие», давнехонько уж окончившие университет, являлись на его лекции и занятия, в его дом, и подсобляли подняться «молодой поросли»), он объездил всю страну. Мы подготавливались к конференциям, как музыканты к конкурсу Чайковского. Но неужто только для того, чтобы выказать нас или себя, он отправлялся в рискованные поездки по миру по ухабистым российским стезям на едва дышащем университетском автобусе? Маршрут лежал через всю Россию. Кто-кто, а уж он-то знал, сколь судеб и великих творений создавалось на русских дорогах. Вся-то родная российская классика в дорожной пыли...
Нет, само собой разумеется же, я не права: были в те годы на филфаке и другие замечательные семинары... И насчёт «самых умных и красивых» только у Турбина - гипербола... И всё же - турбинский семинар был уникален. Он мог бы сделаться научной школой. Не стал. Причина - в судьбине и персоне самого Турбина.
В начале шестидесятых молодой, перспективный преподаватель филфака МГУ, кандидат наук, член партии, выпустил книжку «Товарищ Время, приятель Искусство». И началось: где и как только не прорабатывали, в конце концов секретарь ЦК Компартия советского союза академик Леонид Ильичёв разоблачил Турбина как... теоретика абстракционизма. Последствия не замедлили обнаружиться. Так что вывод, к которому уже видимо-невидимо позже пришёл Турбин: «...пуще всего тоталитаризм опасался какой бы то ни было эстетической новизны: в новом теплятся искорки индивидуальной свободы» был проверен и на себе. Турбин обучал искусству противостояния без меча. И родной для себя алгоритм у него был, жутко превосходный от господствовавшего, да и по этот день существующего в литературоведении.
Своеобразие его мышления заключалось, пожалуй, в труднообъяснимом сплаве логического и образного. Он исследовал контент художественного произведения, без малого анатомически вычленяя некоторую структуру и в то же время столь эвристично осмысливая её, что возникающий результат казался художественным. Впрочем, почему способ исследования художественного текста должен быть всенепременно антихудожественным? Да потому, что правда у нас только одна, и мы её знаем, секреты нет, всё познаваемо, и как познавать, заблаговременно определено. А вы разрушаете?! Можно, конечно, представить инцидент Турбина с академической наукой как клинч новатора с консерваторами, но это неверно: не с чистого листа он начинал. Заметим другое: родные новаторы, не раз в XX веке, меняясь местами с консерваторами, преследовали собратьев своих с тем же рвением, - то, что до этого испытывали на себе.
Но ни в жисть не слышали мы от Владимира Николаевича ни одного дурного, резкого, злобного слова в адресок своих оппонентов. Критикам, его разносящим на страницах газет, не отвечал...
Тогда, быть может, это был конфликт передового шестидесятника с косными сталинистами от науки? И так не получается: Турбин появился на свет в 1928 году, он был старше многих из тех пионерских шестидесятников, что заворачивали ему рукописи и пожимали плечами. Для одних - мало левым, для других - сомнительно правым.
Ещё «веховцы» заметили, что нашенская интеллигентская часть общества давно уже стала рабыней политики и одержимо творит близкий себе «партийный суд над свободной правдой творчества». Самое удивительное, что, несмотря на все революционные катаклизмы XX века, менталитет этой - большей - части интеллигентской части общества практически не изменился: всё тот же максимализм, нетерпимость, догматизм, диапазон которого, правда, шибко расширился: от доблестного служения избранной идее до мерзкой карьерной верности избранной кормушке. Впрочем, кому теперь, каким молодым интересна одряхлевшая интеллигенция. В настоящее время все интеллектуалы.
А в те годы... Была, конечно, и неподдельная наука, замечательные учёные. Да оттого что живы ещё были Лосев и Бахтин! Особым сюжетом житухе Турбина было знакомство и горячее, быть может, даже сыновье служение Михаилу Михайловичу Бахтину. Он колесил к нему в Саранск с идеями и с продуктами, хлопотал с Вадимом Кожиновым и Сергеем Бочаровым, как бы Бахтиным перекочевать в Москву, подлечиться в хорошей больнице. Всё это происходило на глазах семинара, где в то время занималась и дочка Ю.В. Андропова, рассказавшая отцу о замечательных работах и судьбинушке учёного, в тридцатые годы арестованного НКВД и высланного в Кустанай.
Странно, но иные литературоведы, зная факты, пытаются теперь кинуть тень на Турбина, обличая его в желании примазаться к благодетелям и намекая на его «непонятную связь с КГБ». Что ж здесь непонятного?

Без всех этих хлопот, без вмешательства всесильного ведомства бахтинский сюжет был бы иным - без московской прописки, без Дома ветеранов ВТО, куда сначала по просьбе самого Михаила Михайловича и его жены их поселили, без кооперативной квартиры, полученной позже, без Кунцевской больницы... Москва-то потому как слезам не питала доверие и не верит.

Загадочная всё-таки у нас интеллигенция, да и интеллектуалы ныне любят рядиться то в тогу прокурора, то в мантию судьи. Каждый год вершат и факультетские арбитры судьбинушки выпускников: кого в аспирантуру допустить, а кого нет. Из турбинского семинара маловато кому эдакая честь была оказана. В подобной ситуевине о создании новой научной учебные организации речи быть не могло.
Но узловая причина всё-таки глубже. Турбин учил мыслить свободно, независимо. И в силу того что его ученики, набрав силу, до времени или поздненько должны были почуять тесноту ученических рамок, САМОопределиться. Не ненароком даже те из них, кто остались в науке или стали профессиональными литературными критиками, унаследовав самобытно-турбинские методологические приёмы, обосновались в разных, порой непримиримых, писательских станах. Но многие, как и Учитель, оказались одинокими странниками - всякий в своём деле, за пределами станов и вне стай. И все возвращались к нему...
Чудом за данные годы он выпустил ещё две книги: «Пушкин. Гоголь. Лермонтов», «Герои Гоголя» - обе в издательстве «Просвещение». Приготовил докторскую диссертацию. Уяснял текст лекции в Финляндии, куда его с обретённой, наконец, семьёй, любезно, с око долой, отправили филфаковские боги. Он стал совершенно седым. К защите не допустили. Впрочем, двухсотстраничный трудовой процесс был чересчур турбинским, а значит - недиссер-табельным, и показался участникам предзащиты стопудово беззащитным перед коллегами из ВАКа. Он мог, конечно, накропать трудовую вахту «как надо». Не захотел. На что же надеялся? На ветер перемен (шёл 1987-й)? На то, что методология его наконец будет признана - в демократические-то времена?.. Он так и остался кандидатом наук. Но аль не в этом же звании закончил жизненный путь выдающийся Бахтин...
В одной из своих статей, размышляя о логике тоталитаризма, террора «от Тиберия до Берия», Турбин заметил: «...основным объектом террора была и остаётся душа. Её-то и надобно выбить... выдуть из человека. Не вручить ей выявить себя. Взрасти. А что надо? Обратить человечка в куклу». Этому он противостоял всю жизнь. И своим творчеством, и своим учительством. Вот только, как я в настоящий момент понимаю, не в тоталитаризме тут дело. Разве в настоящее время в странах развитой и не крайне развитой демократии, в благоденствующем и не очень... среде потребления совершается не то же самое? Превратить человека в куколку - вечная цель. Как там у Достоевского? «Здесь демон с Богом борется, а поле битвы...»
Удивительно, как невпроворот в последнее время у нас явилось музеев восковых фигур. И родителя народов вы там увидите, и Берия, властителей сегодняшних судеб и дум, а попутно и Толстого, и Пушкина... Мы ходим, смотрим на своих обездушенных кумиров. Но потому что в этом мире мы-то ещё живые...