СИМФОНИЯ ПАМЯТИ

Родные доктора филологических наук часто порываются строчить и прозу. Соблазн велик. Казалось бы: раз ты что надо понимаешь, как сиё сделано, так и делай себе на здоровье. Но выходит, как правило, пшик. Разбор не синтез. За рефлекторность и пластичность в башке отвечают, видимо, всякие шарики.
Редкостный факт Олега Михайлова в том, что ему даны оба данные таланта. Прославленный литературовед, самый-самый влиятельный в державе эксперт по литературе русского зарубежья, он в то же время состоялся и как прозаик, исторический романист, раньше всего. Его романизированные жизнеописания Суворова, Кутузова, Державина, Александра Третьего Миротворца - с золотой полки популярного жанра.
Обе способности счастливо скрестились в его мемуарах. В них запрещено не заприметить венец творчества почтенного литератора.
«Вещая мелодия судьбы» напоминает трёхчастную симфонию. Первая книжица посвящена себе любимому, своему становлению - от первых впечатлений существования до первых литературоведческих лавров. Михайлов - москвич, но этакий мегаполис не могёт быть малой родиной. Ею стала для автора «Страна Тишинка» - переплетенье кривоватых переулков и улочек между Садовым колечком и Белорусским вокзалом, около знаменитого Тишинского рынка. Глухие, напоённые тайной места, зажатые шумными магистралями. Интимно освоенные, они становятся мифологией детства.
Вслед следуют годы учений - от суворовского училища в Курске до - в финале концов - филфака Московского университета. Прославленный «толстовский семинар» академика Гудзия, где однокашниками - Лакшин и Палиевский. Первейший отбор между «либералами» и «патриотами». Метания. «Двух станов не боец», Михайлов не юлит задним числом, он честен и перед собой, и перед читателями. Вообще-то редкое свойство в мемуарной прозе.
Вторая книжка воспоминаний - услада для архивистов. В этом месте приводится переписка исследователя с «белогвардейскими эмигрантами». И какими! Посреди журналистов диссертанта по Бунину были и вдова классика Вера Николаевна, и его друг, сам изрядный прозаик, Борис Зайцев, и таковый мэтр забугорной русской критики, как Адамович, и душеприказчица Шмелёва Кутырина, и ещё многие уцелевшие к тому времени «источники информации». Не у многих коллег былого суворовца находилось мужество входить с ними в переписку: крупный террор хоть и миновал, но времена были, как говорила Ахматова, не вовсе вегетарианские.
Третья книга отдана тем исключительным современникам, с кем Михайлов узко общался на родине, зачастую в кругу Переделкина. Тут и Чуковский, и Леонов, и Солженицын, и Шульгин. «Три венка» - отдельная главка. Венки розданы тем, кто был не только почитаем как автор, но и душевно близок. Два писателя-стихотворца - Примеров и Слуцкий, и литератор-стихотворец в прозе Константин Воробьёв. Завершающий очерк, могет быть, в особенности ценен. Из-за географической отдалённости своей (а также, чего греха таить, и банальной зависти коллег) Воробьёв как-то выпал из расхожего обозрения, о нём известно мало, мемуары Михайлова заполняют, таким образом, значительный пробел.
«Казалось бы, чего легче - садись за столик и вспоминай, страничка за страницей свою жизнь. Но лёгкость данная обманчива. Берущегося за перышко подстерегает тяжёлая инерция схематизма...» - признаётся как на духу Михайлов. Мы, читатели, должны быть ему благодарны за его борения. Симфония памяти удалась. А её финал - эпилог «Бессонное окно» вообще походит на исповедь сына века. И десятки годков пройдут, а данный сугубо личностный как бы бы, но и сильно православный символ веры будет читаться всё новыми и новыми поколениями как завет, зарок, завещание.
Не буду цитировать этот опус - пришлось бы переписывать его целиком. Почитайте сами!

Олег Михайлов. Пророческая мелодия судьбы. - М.: Сибирский цирюльник, 2008