ВОСКРЕШЕНИЕ ПРОШЛОГО

Есть писатели, - те, что в прыти производства текстов обгоняют принтер. Еле-еле ли не каждый месяц у них какая-нибудь новинка - роман, эссе, воспоминания... Их сочинениями забиты все издания, о них пишут, не успевая читать, и потихоньку складывается впечатление, что окромя них вообще никого не существует в литературе.

Конечно, всё гениальное пишется легко, по вдохновению, а не высасывается из пальца, не вымучивается. Кто спорит. Но наитие бывает разное. Кто-то печёт повести как блины, кто-то лепит как горшки. А вот Юрий Рябинин, книжка которого только что вышла в издательстве «Голос», трудится как ювелир. Над этой, не эдакий уж и здоровый по размеру книгой, - та, что представляет собой сборник повестей, беллетрист "священнодействовал" несколько последних лет. Впрочем, данное ещё не что ни на есть продолжительный срок. Леонид Леонов, к примеру, воздвигал свою «Пирамиду» полвека, и чуть успел завершить и издать на пороге смерти.
Основное действующее лицевое "обличье" в повестях Рябинина - сам язык. Каждое слово, каждая мысль рождаются усилием немыслимой концентрации. И после ювелирно оттачиваются, доводятся микротомными инструментами. Слова обретают близкие себе формы, вроде материализуясь из некоего давнехонько утраченного времени. Они не то чтобы переносятся к нам из прошлого в левитации, а практически снова рождаются.
Данная проза рождена старой, дореволюционной Россией. Девятнадцатым веком. И действо проистекает там же. Оказывается, что тот золотой столет. русской литературы ещё плодоносен, ещё не исчерпал своих животворных сил и способен дарить творческий импульс.
Повести расположены в хронологическом порядке: начинаются приблизительно с серединки XIX столетия, и заканчиваются 1918 годом. Так, будто родные классики что-то недосказали. Что-то недописали, или что-то мы у них не поняли. И вот доводится нашему современнику дорабатывать, досказывать то, что было как снег на голову прервано революцией в самом расцвете.
Существует историческая проза. Проза языковой стилизации. Но всё сиё не подходит для определения способа Рябинина.
Повесть «Исчезнувшая усадьба», открывающая книгу, напоминает прозу Тургенева с его романтическим мистицизмом. «Четвёртый патрон» - несомненно, навеет ассоциации и с пушкинским «Выстрелом», и лермонтовским «Фаталистом». И тут российские офицеры полны безумной храбрости и удали, так что подставить башку под пулю им нифига не стоит.
«Александр Вонифатьевич» с его "всю дорогу" тушующимся героем, несомненно, отправит нас к Достоевскому. И вся сия проза напомнит нам уймище других русских классиков. Всех вместе, и каждого в отдельности. У всякого читателя она вызовет родные для себя писательские ассоциации, в зависимости от того, кто сколь начитан. Напомнит, отошлёт, переадресует. И всё же внимательному, искушённому читателю придётся признать, что таким языком ни в жисть не писали. Это своеобычный язык конкретного автора, а не взятый напрокат у кого-то, не стилизованный подо что-то, а присущий только ему - Юрию Рябинину.
Несмотря на утонченный стиль, повести не лишены занимательности. Это не нудное чтение. Кругом - острый сюжет, а местами так более того, детективные приёмы. Во многом это и хроника русской истории. «Под Ляояном» - одно из самых пространных произведений сборника (я бы думал, что это кусок будущего романа) - повествует о печальных страницах русско-японской войны: не проиграв ни одной битвы на суше, и уже как бы держа в руках победу, Рф пала из-за разразившейся революции 1905 - 1907 годов. В «Операция доктора Снегирёва» ситуевина повторяется уже в Первую мировую войну, - и в этом месте подпольная активность революционеров лишает Россию победы.
«Старые повести» - таковой подзаголовок носит книга. Это и разъяснение для читателей, напутствие им, и в некотором смысле - определение жанра. Когда Владимир Максимов пятнадцать годков тому назад чиркал о первой «старой» повести Рябинина - «Операции доктора Снегирева», он передал ей сильно интересное жанровое определение: ретроспективная проза.
«О каком-то подражании здесь не могет быть и речи... - рассуждает В.Максимов. - Имеет возможность быть, юный прозаик, разрабатывая ретроспективную тему, оказался заложником невольной стилизации? Но в нём сию минуту угадывается довольно высокая писательская культура, чтобы при желании он не мог бы осилить этого наивного соблазна. Тогда что же?»
В застойные годы мы часто, сидя на кухне, спорили о том, какой станет Россия, когда политическая элита «большевичков» падёт. Я был уверен, что держава продолжит насильственно прерванный маршрут и, вроде бы богоизбранный народ, вернётся опосля 70-летнего вавилонского плена в державу обетованную и восстановит собор культуры. В текущий момент я понимаю, насколько наивны мы были. И виною тому не только злостная свобода безумных циников-политиков, в борьбе за верхушка готовых твердо на всё. Той России уже не будет никогда. Это приходится с горечью признавать. Нереально двукратно зайти в одну историческую колею. И в настоящее время мы строим себя не по древним образцам, а по образу Запада, что, конечно, достойно сожаления.
А вот в этой книжке та потерянная, казалось, Раша восстаёт всегда нетленной. Читая книжку Рябинина страничку за страницей, ты нечаянно погружаешься в тот утраченный мир. И он восстаёт как живой, он воскрешается напряжённой концентрацией авторской воли. И ты непредумышленно ощущаешь себя среди его героев - румяных гимназисток, студентов, гусаров, священников, приставов, купцов. Посреди бесконечного ряда предметов ушедшего быта: тросточек, котелков, саквояжей, козеток, канапе, пролёток, конок. Устаревших обращений: «вашсиясь», «сударь», «барышня», «половой» или «человек» (к официанту).
Ты чувствуешь себя среди своих, но не предков, а как бы современников. Ты родной для себя среди них. Чувствуется, как узко обступают тебя персонажи авторских миров. Их плечи касаются тебя. Барышни изображают изысканные книксены, господа целуют ручки, а позже отправляются на войну и получают трогательные, облитые духами письма.
Сей мир далёк от идеала, - автор ни капли не старается сформировать в прошлом Утопию. И здесь жизненность полна обмана, интриг, несчастной любви, несправедливости. Здесь совершаются погромы, гибнут наилучшие и торжествуют ничтожества, компрометируются праведники, а недобрые гении захватывают власть, влияние.
Это попросту картины русской жизни, - так бы я и определил эту прозу. Здесь воскрешается родовая память.
Немалый российский философ Фёдоров сотворил неслыханную в мире философию воскрешения отцов. Правда, он не предложил агрегата воскрешения. А вот здесь данный агрегат уже отлажен и работает. Здесь мы получаем право на самоопределение. И национальная мысль здесь уже найдена. И русский, прочитав это, вспомнит о своей русскости.