ЗОЛОТОЕ БРЕМЯ ПОСТОЯНСТВА

Площадь стихотворности - всё, что в нас, и всё, что около нас. Но рождается стихотворность только в активный человеческой душе. И все-таки для этого надо, чтобы сердечность не теряла кровной связи с миром. Душевность и поэзия, замкнутые на самих себе, никому не интересны - их элементарно нет.
У стихосложительности полным-полно профессий. Она отражает и преображает, внимательно вглядывается и предвосхищает, даёт имена всему, что было, есть и будет. И вместе с тем занимается сотворением иного мира, - тот, что существует в своём, четвёртом или, могет быть, десятом измерении, и за пределами поэзии невозможен. Сугубая индивидуальность этого мира делает каждого подлинного писателя-стихотворца единственным: он не занимает чужого места, и никто не имеет возможность потеснить его в неоглядном родственном ряду. «Скоморохи прошли, скоморохи! / Насмеялось, натешилось всласть / полсела / Села пылюка у дороги. / Скоморохи... Ах, чтоб им пропасть / И пропали совсем... / незамечен, / столь долгих заплаканных годков / затерявшийся в поле бубенчик / всё звенит и смеется им вслед».
И данное всё, и многое другое так или по-другому присутствует в творчестве Вячеслава Протасова. Не ненароком его приметил Валентин Курбатов - критик потрясающе тонкий, умеющий не только обусловить нефальшивый земной голос, но и способный услыхать в нём небесное эхо. В предисловии к новой книжке поэта, готовящейся в настоящее время к изданию, критик пишет: «Кто читает Протасова давно, успел увидеть, что он не любит бродить накатанной дорогой, хотя бы там и встречали его фарт и победа. Он с наслаждением чиркал рифмованную «Вишнёвую косточку» и добился этакий радостной свободы, что, казалось, только пиши да пиши. Но ему уже хотелось испытать себя в переводе чудесно простой, и как раз из-за простоты недосягаемо трудной Эмили Дикинсон, и он достиг там естественности молчания. А когда загляделся на Японию, взял и созоровал, сочинив высокого мастера хайку с живой биографией нечаянного уроженца Уэльса, не забывшего родовой поэтической генетики. И показал такую свободу «перевода» виршей своего мифологического героя, что японцы всполошились - не пропустили ли большого поэта?
И вот в настоящий момент верлибр. И мы уже увидели, что он только с виду лёгок как дыхание, а на глубине так требователен, что позже него рифмованный-то стих уже без малого скучен и возвращение к нему похоже на отступление. Тут словечко обретает поистине последнюю свободу и возвращается в райский сад, где стихотворностью становится простое название предмета, где, чтобы услышать полноту мира, достаточно простого словаря, потому что что нажитое в беседах с Богом ощущение всеродства с миром само сложит мыслеактивность в благодарную поэму...»
Сынуля фронтовика, полковника артиллерии, родившийся в Германии через четыре года опосля войны, за четыре года до кончины Сталина, Протасов большую элементность житухи протянул на берегу Тихого океана, тридцать пять лет бессменно отработав во Владивостокском морском торговом порту.
Сиё нашенское загадочное поколение... Оно как подобно тому как всю житуха прождало своей очереди, на веки веков оставшись в тени отцовской славы, и совершенно выпало из истории совместно с перекрытыми реками, ракетными подводными лодками, сообща с БАМом и Афганистаном... Всё сделанное этим поколением оказалось нынче не нужно. Отложены идеалы, которым оно присягало, забыты песни, - те, что оно пело. Оно было чересчур идеалистичным и доверчивым, чтобы сохраниться в огрубевшей действительности. И всё-таки... «Целят в сердце стихотворца враги и друзья, / и вероятно разберись, где расчёт, где случайность... / А писатели-стихотворцы живут. И прикончить их нельзя. / Реально только любимых навек опечалить».

г. ВЛАДИВОСТОК

Keywords: