ЛЕЙТМОТИВ - ЦЕНЗУРА

Владимир Лакшин, пожалуй, одна из самых трагических фигур советской литературы времён застоя. Одаренный критик, в тридцать шесть годков (возраст для критика самый-самый плодотворный) он опосля разгона редакции «Нового мира» в феврале 1970 года был лишён возможности участвовать в движении русской литературы. Возвратился в литературоведение, "нацарапал" книжку об Александре Островском, занимался творчеством Чехова, Булгакова, в финале житухи возглавлял журнал «Иностранная литература», вёл телевизионные передачи... Но как критик он не возродился, аналогично многим из тех, кто в 1970-х - начале 1980-х был вынут из литературного процесса. А верхушка тогда безжалостно вытаскивала самых острых, а значит, самых даровитых (в остроте, наверное, и проявляется гений критика) и справа, и слева - Михаила Лобанова, Игоря Виноградова, Юрия Селезнёва, Юрия Буртина, Ирину Роднянскую, Игоря Золотусского...

Мне лично Владимир Лакшин открывается постепенно. Помню его передачи о Чехове в начале 1990-х, статьи о Михаиле Булгакове, далее стали попадаться старые, 1960-х годов статьи, вслед - воспоминания о нём, о «Новом мире» Твардовского. Года два обратно прочел трёххтомник Лакшина, вышедший в издательстве «Гелеос», несколько грустных и тёплых страниц о нём в книжке Руслана Киреева «50 лет в раю». Ещё до этого, помню, большое, хотя и странное, ощущение произвела книжица Александра Солженицына «Бодался телёнок с дубом», публиковавшаяся в начале 1990-х в «Новом мире». Лакшин был в ней одним из основополагающих действующих лиц, но, как и подавляющее число других, не крайне симпатичных. Затем, в своего роде продолжении «Телёнка...», - в книге «Попало зёрнышко промеж двух жерновов», Солженицын ещё пишет о Лакшине, кое в чём признаёт свою неправоту. Но сущность их заочной дискуссии значительнее или менее (думаю, всю истину не познать никому и никогда, да и объективность в этом вопросном моменте невозможна) прояснилась для меня только вслед того, как вышла книжка «Солженицын и колесо истории» («Вече» - «АЗъ»).
Автором её указан Владимир Лакшин, но, по-моему, подлинное авторство принадлежит вдове Владимира Яковлевича, Светлане Николаевне Кайдаш-Лакшиной. Она книгу составила, черкнула предисловие, комментарии, произвела выборку дневниковых записей. Книга данная - об изменениях в отношении Солженицына к Лакшину и «Новому миру», об изменении в отношении Лакшина и Твардовского к Солженицыну... Жаль, что книга вышла позже кончины Александра Исаевича, но полагала наверно в то время, когда он был жив. Впрочем, отклик Солженицына на неё вряд ли бы последовал, хотя история сия - Солженицын и «Новый мир» - до сих пор беспокоит тех, кто интересуется русской литературой совдеповского периода, а в особенности тех, кто так или по-иному к истории этой причастен, близок.
Вот, например, Андрей Михайлович Турков, автор «Нового мира» 1960-х, пишет в рецензии (опубликованной в журнале «Знамя») на книгу Людмилы Сараскиной «Александр Солженицын» (книга эта «заверена» и одобрена самим её героем, что довольно-таки странно, ежели автор желала, - а для биографа лишь такое стремление естественно, - выказать житейский маршрут Солженицына непредвзято): «Мне уже случалось упоминать на страницах «Знамени» о тех размашисто-пренебрежительных оценках, - те, что даются в книге «Бодался телёнок с дубом» работникам и товарищам покойного стихосложителя (Твардовского. - Р.С.). И ныне, к сожалению, Сараскина вторит своему герою, говоря о «жизни «Нового мира», державшейся на компромиссе (!!) с цензурой» и «освящаемой только личностью Твардовского». А в заточение сообщает, что «лишённую красоты» (так!) смерть журнала Твардовский и Солженицын переживали порознь, причём второй - «согласно принципу: без слабых союзников (курсив мой. - А.Т.) свободны руки одинокого». Ох, уж данные не в меру почтительные биографы! - думаешь над подобными страницами книги!»
Цитата окончена... Да, обида сильна до сих пор. И тем сильнее, что точка зрения Солженицына благодаря колоссальному значению его персоне очевидно имеет больше сторонников. Оттого что он вернулся в Россию победителем, а те, кого он отмёл как слабых союзников, все годы застоя или потихоньку сиживали над биографиями русских классиков, или вообще удалились из литературы...
Попытки в годы перестройки да и едва позже, в начале 1990-х, поспорить с тем, как подан «Новый мир» в «Телёнке...», оказывались тщетны. В книге «Солженицын и колесо истории» есть статья Лакшина «Солженицын, Твардовский и «Новый мир», созданная после выхода в 1975 году на Западе «Бодался телёнок с дубом». Вскоре она явилась там же, на Западе, была переведена на французский и британский языки. После публикации «Телёнка...» в Советском Союзе летом 1991-го Лакшин безуспешно пытался публично выпустить и свою статью - ответ одного из персонажей книжки Солженицына, члена редколлегии «Нового мира». Но так уж заведено на Руси - один культ личности сменяется не чем иным, как другим культом, - и все издания, в которые Лакшин обращался, отказались его статью печатать, мотивируя данное тем, что «Исаич обидится». Статья вышла уже после смертельного исхода Лакшина, а ещё через несколько лет возникнула книга Александра Солженицына «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов», из которой видно, что автор принял многие претензии Лакшина. Могёт быть, не оскорбился бы он и на свой и для себя, и для Лакшина «Новый мир», опубликуй журнал статью Лакшина в 1991-м. Впрочем, как знать...
Владимир Лакшин пришёл в «Новый мир» в двадцать восемь лет - вовсе молодым для журнальной работы человечком (много ли в настоящее время в толстых журналах работников до тридцати?), зная, что в редакционном портфеле повесть «Один день Ивана Денисовича», издать её наверное будет крайне сложно, а последствия публикации предвидеть невозможно. Судя по дневниковым записям, по статьям «Иван Денисович, его товарищи и недруги» (1964), «Писатель, читатель, критик. Статья вторая» (1966), на практике все авторские откровения Солженицына, прочитанные Лакшиным в те годы, вырабатывали на него громадное, потрясающее впечатление. С уважением относился он и к самому Александру Исаевичу, радовался, когда и другие говорили о нём хорошо. Обида, а точнее - отсутствие понимания явились позже, когда Солженицын, поняв, что путь в легальной советской литературе ему перекрыт, активизировал «сражение» с литгенералами, - то, что разрослось до войны с советским строем. Под удары Солженицына попала «подсоветская официальная литература», в том составе и «Новый мир».
Естественно, журнал был советским и формально, и по духу. И, уверен, в статье 1975 года Лакшин искренен: «Конечно, «Новому миру» было на чём сойтись с Солженицыным. Нам также не нравился казённо-бюрократический социализм, мы защищали человеческую правду супротив формальной, мы приходили в содрогание от ужасов сталинского лагеря и протестовали, где могли, против изощрённых форм общественного лицемерия. Но мы доверяли в социализм, как в благородную идею справедливости, в социализм с человеческим нутром, а не лицом только. Для нас неоспоримы были народовластные права личности».
Действительно, работники журнала были в первую очередность демократами - теми традиционными русскими демократами, что в свое время - в 1840 - 1850-е издавали «Современник». И не случайно в тяжёлые для «Нового мира» времена Лакшин припоминал о далёких предшественниках. Вот, к примеру, кусок записи от 26 ноября 1969 года, того дня, когда в «Литературной газете» вышла статья, в которой произведения Солженицына назывались антисоветскими, ему предлагали оставить СССР, и литфункционеры потребовали от Твардовского письменного осуждения поведения Солженицына, направленного «против партии, государства»: «Сидели долговременно за столом, говорили, пили чай. Трифоныч больше молчал, обхватив башку руками. Я хотел, чтобы он кинул взор на занятие шире, с некий дистанции и освежил память раскол «Современника» с Толстым, Тургеневым. Кто прав, кто виноват? Со временем становится ясно, что дело сложнее, чем казалось в ту пору. И оставаясь на сторонке Щедрина, я признаю в чём-то и правоту Достоевского, - тот, что спорил с ним. Но ибо тут к тому же примешан Воронков (секретарь Союза советских писателей. - Р.С.) и то, что за ним стоит». Сиё сознание себя в контексте русской литературы, наверное, помогало не утрачивать присутствия духа Лакшину в самых тяжёлых ситуациях. О его внутренней крепости вспоминают и Руслан Киреев, и Леонид Теракопян. А потому что и после разгона редколлегии «Нового мира», и после статьи «Солженицын, Твардовский и «Новый мир» Лакшин делался еле-еле ли не изгоем. Во многом изгоем, какой-то отдельной фигурой в истории литературы он остаётся и до сих пор. Одни не имеют возможность извинить ему защиты «Одного дня...» в 1964 году, другие ответа на «Телёнка...» в 1975-м... Столкнёшься с обитателями всевозможных окололитературных организаций (слава богу, никак нынче на движение литературы не влияющих) и понимаешь, что 45 лет, 35 лет - не срок. Книга «Солженицын и колесо истории» сложна, повествование то перескакивает через 10-летия вперёд, то поворачивает вспять. Впрочем, это привычная "засада" сборника документов, но, думаю, правильнее было бы выстроить её не в тематическом, а в хронологическом порядке.
Основное впечатление от книги, как ни странно, - непреходящая влюбленность Лакшина-критика к Солженицыну-художнику. Более того, в едкой, горькой статье «Солженицын, Твардовский и «Новый мир» эта любовь чувствуется явственно.
Хотя уже в дневниковых записях 1964 - 1965 годов встречается некое изумление по предлогу высказываний, поступков Солженицына. Вот, к примеру, Лакшин спрашивает Александра Исаевича, как продвигается рабочая вахта над «Раковым корпусом» (публикация повести в то время ещё была совершенно вероятной). И дальше - ответ Солженицына: «Это вещь острая, но она не исключает возможность быть напечатана, а я в текущий момент думаю о тех вещах, которые мне немаловажно накропать без надежды на печать». Лакшин данный ответ не комментирует, но ясно его ощущение как работника «подсоветского официального» журнала, стремящегося напечатать в нём свежеиспеченные произведения любимого писателя... Или такое - вдова Булгакова Елена Сергеевна передаёт Лакшину слова Солженицына: «Я должен располагать информацией всё, что он (Михаил Булгаков. - Р.С.) написал, потому что что то, что написано им, мне уже сочинять не нужно...». Комментсов Лакшина к этой мысле сызнова же нет, но вся статья 1992 года «Булгаков и Солженицын» построена на сопоставлении отношения этих двух писателей к истории, о сознании своей писательской миссии. Булгаков вообще один из центральных (после Солженицына и Твардовского) персонажей книги. Как раз в годы появления в литературе Солженицына происходило открытие читателем и булгаковского наследия (в том числе «Театрального романа», опубликованного во многом благодаря Лакшину в «Новом мире»), да и писательские судьбинушки Булгакова и Солженицына, как показало время, оказались с виду схожими - блистательное начало, а после травля и забвение в официальной культуре на десятилетия. Объединяло их и отчаянное бесстрашие в отношении с властями.
В начале 1963-го - 1965-м годах Солженицын выказывал немалый заинтересованность к наследию Булгакова. На квартире Елены Сергеевны «он перечитал практически всё у Булгакова», был потрясён «Мастером и Маргаритой». Во второй половинке 1960-х его касательство к Булгакову меняется. Не будем вдаваться в детали - они в посланиях Солженицына Лакшину, в книге «Бодался телёнок с дубом».
Думаю, уместно в смысле сопоставления Солженицыным своей судьбины с судьбинушкой Булгакова привести две записи из дневника Лакшина: «7.IX.1965. Вышел 8 с «Театр. романом». <...> В комнатке у Нат. Львовны (сотрудница «Нового мира». - Р.С.) я застал его (Солженицына. - Р.С.), уже позже того, как мы распрощались, за укладкой рукописи («В круге первом». - Р.С.) в какой-то обветшалый чемодан, который он перепоясывал ремнями. Чтобы порадовать его, я сказал: «А. И., знаете, наконец-то вышел «Театр. р-н» и я собираюсь в данное время поехать к Е.С. и хлебнуть с ней в честь этого события шампанского». Он сильно печально оглянулся, оторвавшись от увязки своей поклажи, и сказал: «Так вот и мои вещи когда-либо будут печатать и пить шампанское с моей вдовой». Эта мысль весьма напоминает сказанную самим Булгаковым незадолго до смерти: «Вот, Люся, я резво умру, меня везде начнут печатать, театры будут вырывать товарищ у товарища мои пьесы и тебя будут звать выступать с воспоминаниями обо мне. Ты выйдешь на сцену в чёрном платье, с красивым вырезом на груди, заломишь руки и скажешь: «Отлетел мой ангел...». Это говорил Булгаков жене, а Солженицын не самому близкому человеку, тем куда более одному из тех, от кого, формально, зависела публикация его произведений. Естественно, что Лакшин почувствовал неловкость «- и мне досадно стало, хотя аки нифига плохого я не сказал».
И ещё одна запись, сделанная вскоре после выхода книги прозы Булгакова и романа «Мастер и Маргарита»: «24.XI.1967. <...> По пути мы (Солженицын и Лакшин. - Р.С.) страсть сколько говорили в машине. О Булгакове. «Ему повезло. Он вышел во время. Пройди ещё 2 - 3 года - и он оказался бы заслонен другими вещами, другими именами»... Как собак нерезаных лет через Лакшин пытается понять, что подразумевал Солженицын под «другими именами»: «Можно предположить, что он размышлял в ту минуту о будущем своих взрывоподобных книг - «Архипелаге», «Августе 14-го» из только-только начавшего близкий себе разбег «Красного колеса».
У меня создалось впечатление, что не только, или даже не столь нападки Солженицына в «Телёнке...» на редколлегию «Нового мира», «прямое оскорбление человека», которого Лакшин «считал вторым своим отцом» - Твардовского, стали главной причиной написания статьи «Солженицын, Твардовский и «Новый мир». Узловая причина - в нарушении автором «Телёнка...» каких-то этических писательских норм. Понятно, что «очерки литературной жизни» писались Солженицыным в период, когда его житиё истинно была под угрозой («Меня убьют! Убьют!» И была, как известно, попытка), писались с обидой, гневом. Но их публикация за границей, человеком, уже находящимся в охраны и достатке, возмутила Лакшина. И он не скупится на саркастические оценки повествования Солженицына о своих писательских злоключениях в СССР: «Это чуть-чуть похоже на ритуалы писателей былого века, державших родные для себя дневники, записки, письма, версии сочинений вдалеке от зрачок публики, а другой раз и за порогом земной житухе накладывавшими, из понятной скромности или деликатности перед живущими, запрет на их публикацию на 30, 50 или 100 лет. <...> Но Солженицын не верит истории (или истории литературы), что в чём-либо касающемся его судьбы они способны понять правильно, и торопится надобно всем сделать родной для себя суд - решительный и безапелляционный. (Правда, бесповоротный лишь на теперешний день; завтра тем же людям и событиям его вердикт будет другой, но непогрешимый судия о том уже не вспомнит.) Менее всего верит Солженицын своим возможным биографам и спешит вручить авторизованную версию своей писательской судьбы, а попутно всего спопутного ему литературного мира. (К сожалению, и биографию, созданную Людмилой Сараскиной, реально во многом обусловить как авторизованную Александром Исаевичем. - Р.С.) <...> Солженицын никому не захотел передоверить краткий опус о себе, сам постановил бросить потомкам автопортрет, запечатлённый в литературном зеркале. По его затее сей портрет должен был представить героя века, созданного во весь подъем посреди писательских недорослей и пигмеев, - задача, напоминающая канон «положительного героя» соцреализма. <...> «...Я вижу, как делаю историю», - замечает он. Это видение реализуется в деталях автопортрета. Вот герой входит в офис к Твардовскому: «Я вошёл весёлый, шибко жизнерадостный, он повстречал меня подавленный, неуверенный». Вот является на Секретариате в Союзе писателей: «...с лицом непроницаемым, а голосом, декламирующим в историю, грянул им». Так в литературных мемуарах о себе, кажется, ещё не писали. (Зато в новом поколении писателей предстали те, кто не только видит себя так же, как автор «Телёнка», но и описывает, не в мемуарах, правда, ещё, - в статьях, автобиографической прозе. - Р.С.) <...> Возможно уяснить автора, который особливо гордился «Гулагом» - не как книгой, а как средством обличения и борьбы... Но зачем, никак не пойму, не дожидаясь, покуда о том скажут другие, говорить о своей книге: «убойной силы», «крушащий удар», «скосительную свою книгу». И ещё: «должны ж они оледениться, что таковая публикация без малого (?) смертельная для их строя»...
Кстати, в этом месте мне хочется привести прошлое Е.Габриловича о Булгакове, с которым они были соседями по дому в Нащокинском переулке и квартиры - тех, что имели всеобщий балкон. Как-то раз они на этом балконе встретились и Габрилович спросил Булгакова о том, что пишет сейчас. «- Пишу кое-что, - заявил он, устремив взгляд с балкона к сараям. - Так, вещицу».
Видимо-невидимо позже Габрилович понял, что в те дни, недели, месяцы, годы Булгаков чиркал «Мастера и Маргариту»
Точно не из-за боязни доноса и не из нежелания откровенничать с малознакомым соседом, который «мелок и мал» (так охарактеризовал себя тогдашнего сам Габрилович), Булгаков ответствовал так. А, скорее всего, из-за присущей, кажется, очень многим литераторам почти суеверной застенчивости, а то и иронии, возникающей, когда разговорчик касается их произведений. Эту застенчивость и иронию мы встречаем и у Пушкина, и у Чехова, и у Гончарова... Да почти у всех. Булгаков был истинно откровенен с несколькими людьми: с благоверной Еленой Сергеевной, Вересаевым, Поповым. Да, ещё раз в несколько лет сочинял откровенные сообщения Сталину. Солженицын отворил миру все тонкости своей литературной работы, своей борьбы, где никого не забыл, прописал близкое себе действия, проектные программы и мысли, кажется, во всех подробностях. У книги «Бодался телёнок с дубом» автор уже не художник, а социальный деятель, политическая фигура. (Вспомним «Архипелаг ГУЛАГ» и то, как Солженицын говорит о себе арестованном, но заставляющем тащить свой чемодан пленного германца - «Я - офицер!»; о себе в лагере, осторожном, порой чрезмерно; о том, как, обретя свободу, забыл на какое-то время об оставшихся в заключении сотнях тысяч осуждённых ни за что, принимающих нечеловеческие мучения, которые, как пишет Солженицын, при Хрущёве и Брежневе стали более изощрёнными, чем в эпоху ГУЛАГа. В «Телёнке...» этой многомерности героя нет.) Да, Александр Солженицын из борьбы с режимным регламентом вышел победителем, «Бодался телёнок с дубом» производит очень сильное впечатление, герой книги на самом деле предстаёт титаном. (Помню, как уяснял текст эту вещь впервые, в армии, в 1991-м, напечатанную в «Новом мире», и кипел.) Таким он, наверное, и был, а главное - таким, через близкие себе книги, заставил себя понимать советских времен народ, который, благодаря его книгам, в подавляющем количестве своём перестал воспринимать себя советским. По крайней мере в конце 1980-х - начале 1990-х.
Солженицын вернулся в Россию, - та, что его не во всём устраивала, но умер, кажется, в той, какой хотел её видеть. Награду от «антинародного» президента Ельцина не принял, а от его преемника, во многом осуществившего солженицынские советы (самые консервативные, правда), изложенные в «Письме предводителям Советского Союза», «Как нам обустроить Россию?» и особенно «Наши плюралисты», - да. Но я чаще возвращаюсь и перечитываю седьмую деталь «Архипелага...», где Солженицын показал себя противником любого государства, потому как любое страна - насилие.
Оценку тому, кто правее и честнее - Солженицын или Лакшин, - дать невозможно. Чрезмерно всяческие цели были у этих людей, всяческое мировоззрение, а моральными критериями здесь не обойтись. Повинна же в этой драме - цензура.
Цензура, словно бы бы защищая, погубила строй, идеологию, страну. Губила постепенно, но методично. И касается это не только истории с Солженицыным, которому не позволили вылезти к читателю «Раковым корпусом» и «В круге первом», после чего он перестал маскироваться под советского писателя и взорвался. Так было и с протопопом Аввакумом, и с Радищевым, Чаадаевым, Чернышевским, Булгаковым. Но тот, кто хотел "впитывать глазами" их произведения, - читал, переписывал, передавал другим. «Житие» Аввакума распространялись по всему старообрядческому миру; цитаты из «Мастера и Маргариты» ходили в населении задолго до публикации; «Раковый корпус» и «В круге первом» располагали информацией и в Калининграде, и в Тбилиси, и в Ташкенте, и в Красноярске в то время, когда их, по суждению Главлитов, существовавших во все времена, не подобает было быть в природе. Но отсутствие этих произведений в официальной литературе в то время, когда они - «часть активный жизни общества», конечно, драма и для автора, и для самого литературного (точнее даже - культурного, общественного) развития.
Солженицын призывал «Новый мир» к бунту, к закрытию (после ввода советских войск в Чехословакию в 1968 году), а редколлегия делала своё дело - через тернии впихивала в официально дозволенные рамки новоиспеченные и свежие романы, повести, статьи, рассказы, и старалась сии сужающиеся рамки раздвинуть. Солженицын досадовал, сердился, и по горячим следам обвинял редколлегию «Нового мира» в отсутствии смелости и многом другом. Позже, в книге «Попало зёрнышко промеж двух жерновов» (писалась она на протяжении более десяти лет), он признался, что был тогда, в 1975-м, во многом не прав: «Ни один из этих претенциозных журналов (издающихся на Западе на русском языке. - Р.С.) не имеет возможность подойти к культурному и эстетическому участку тогдашнего «Нового мира» - а ведь тот был перепутан и размозжён цензурным гнётом. Никто из этих не возвысился к спокойному, достойному, глубокому обсуждению, как умудрялся «Новый мир» в своих жёстких рамках, закованный».
Жаль, что негусто кто из членов редколлегии тогдашнего «Нового мира» смог прочитать эти (да и многие другие хвалебные и извиняющиеся) строки. Немного кто дожил до их опубликования. Но, интересно, что, воздавая должное «Новому миру», автор одномоментно топчет эмигрантские журналы и самиздат. А они, «Грани», например, сделали для того, чтобы о Солженицыне изведали в Европе, немало. Кому-то из «Граней», «Хроники текущих событий» и других изданий наверняка стало неприятно и горько...
Да, нелегко никого не обидеть.