СНЕГОВ ПОЛЁТ ГОРИЗОНТАЛЕН

Первую попытку рецензии на сборник «Чукотская литература» материалами и исследованиями письменных традиций чукчей сделал мой давнишний приятель по Северу, справный прозаик Борис Василевский. В журнале «Мир Севера» ( 2 за 2008 г.) он выпустил в свет близкое себе большие "почеркушки" под пресловутой рубрикой «Вместо рецензии». Почему бы не ввести жанр типа «Вместо рассказа» или « Вместо романа»?! Но так повелось, чего уж сетовать. Как, думаете, назвал свою вещь Борис? Ну несомненно же нечто, связанное со снегом (как и у меня на сей раз), - «Снега былых времён». Сразу оговорюсь по предлогу моего названия. Эта замечательная строчка взята из вирши эскимосской поэтессы, моего большого дружбана Татьяны Ачиргиной. Полностью: «Снегов полёт горизонтален, / горизонтален ветра бег, / им дерзко противопоставлен / вперёд идущий человек!» А данное уже немалый северный смысл, философия жизни, более того, отчасти мироздания и космогонии. Борис Василевский в близкие себе раздумья о литературе народов Чукотки щедро вплетает родные для себя свои впечатления, оттого что он "вкалывал" учителем в Уэлене, потом, вернувшись в Москву, уже не видел себя за пределами литературы о Севере, зачастую приезжал в Магадан и на Чукотку. К рецензии на сборник его собственные обстоятельства по большому счёту имеют косвенное опосредованное отношение, наряду с этим немыслимо обогащают краткий опус о литературе Крайнего Северо-Востока нашей страны. Хотя он «не представляет, на кого сейчас, на какого читателя просчитан данный сборник». Он как бы полемизирует с аннотацией, где сказано, что, мол, весь мир восхищался творениями Юрия Рытхэу, Антонины Кымытваль, Василия Ятыргина, Владимира Тынескина, Валентины Вэкет». Ну, сиё уж слишком. Последних трёх мир вообще не знал. Василевский уточняет: «Их никто и не читает». Но он промахивается в одном. Сборники, о - тех, что я веду речь - «Чукотская литература» и «Эскимосская литература», как и другие книжки из задуманной в редакции пресса «Литературная Россия» серии, посвящённые, скажем, художественному творчеству юкагиров или нанайцев, - это пожизненные монументальные глыбы-памятники письменности малых народов, с выходом на всемирной масштаб, ежели толковать об эскимосском языке. Они, справочники, будут востребованы, покуда теплится этот мир. Востребованы не только североведами-специалистами, но и литературоведами, критиками, историками, и, что на мой взор важно, непременно будут востребованы разного рода учащейся молодёжью. Эти книги должны до поры до времени покойно стоять на полках каждой северной библиотеки. Они в то время как молчат, вобрав в себя целые миры и судьбины Крайнего Севера. А если пошевелить мозгами о том столетии, когда в Арктике «зацветут яблоневые сады», не понадобится ли новым людям прошлые истоки этой земли? Борис Василевский зашел в страницы сборника «Чукотская литература» как в зеркало, где заметил себя; как бы навёл увеличительное стеклышко на отдельные персонажи, приметил неточности, разгромил «псевдоталант» Юрия Рытхэу, не пожалел иных недобросовестных переводчиков. Господи, да есть публикации, где ни во что не ставят былое творчество писателя-романтика Альберта Мифтахутдинова, излишне, на мой взгляд, сурово гвоздят прозаика Юрия Васильева, стихотворца Михаила Эдидовича, ещё кого-то... Так вот, если Борис Василевский, проживший сравнительно непродолжительно на Чукотке, сумел рассмотреть себя через тонкую плоть страниц, то что же вещать обо мне! Стаж мой, как в иных изданиях «совокупный тираж» - приближается к пятнадцати годам, если учитывать многочисленные, порой многомесячные творческие рабочей поездки на Чукотку из Москвы. Та же Таня Ачиргина - с её семейкой я долгие годы жил в одном двухэтажном доме, только подъезды были всяческие - свою одну стихотворную книжечку «Белоночье» поставила подпись так: «В. Христофорову, практически что спутнику по житухе - от автора. 28.04.1985 г. Анадырь».
Многие годы я рядом знаю газетчика и прозаика Ивана Омрувье. Бывал в провиденской квартире Зои Ненлюмкиной, в анадырской - Валентины Вэкет и Лины Тынель, в уэлькальской - Михаила Вальгиргина. Близко был в курсе Сергея Теркигина (он полагал меня своим учителем), Владимира Тынескина. Общался со стариком-танцором Нутетеиным, старожилом Ашкамакиным, собирательницей фольклора Маргаритой Такакавой, старой учительницей-эскимоской Сериковой-Кагак, творческим человеком, советским и партийным сотрудником Базиком Добриевым, Ивтэком Берёзкиным, Энмынкау, Айнаквургиным, Зиной Кевев, Аллой Кергинто и многими-многими другими... А вот у Антонины Кымытваль в её анадырской квартире как-то раз я исполнял роль няни, когда Тоня с Виталием удалились на всю темное время суток к кому-то в гости. На мне оставались две очаровательные их дочки, им было годков по семь-восемь. Я с ними прыгал с шифоньера на деревянную кровать, разломав её вдребезги. Что таить, мы все были молоды и порою нас обоюдно захватывала нормальная... как бы это вымолвить - сексуальная страсть. Так что и с этой стороны я мог бы к иным персонажам сборника созидать приписки такого рода: «А вот в постели она была...». Оба сборника я условно разбиваю на несколько блоков.
1. История предмета, истоки.
2. Воспоминания тех, кто был близок или недурственно располагал информацией персон обоих сборников.
3. Размышления столичных критиков и литературоведов, не только не знавших лично северных литераторов, но и не бывавших ни в жизнь на Чукотке.

Если вдуматься, как уникален Крайний Север! В 1965 году геолог И.Саморуков нашел на скалах реки Пегтымель древние рисунки и петроглифы. Сенсация мирового значения! Первое тысячелетие до новой эры! Рисунки содержали массу инфе о житухи народа. Потом был чукча Дауркин, его попытки сформировать нечто словно бы письменности на основе орнаментальных приёмов. Потом был Теневиль, создатель первой чукотской азбуки - она не привилась. Всё это поведано во вступительной крупный главе Вячеслава Огрызко «От петроглифов Пегтымеля до иероглифов Теневиля». Здесь же помещены статья выдающегося магаданского учёного Николая Дикова и архивный отчёт комплексной научной Анадырско-Чукотской экспедиции начала 30-х годов. Автор отчёта А.Миндалевич встречался с самим Теневилем. Где, в каких архивах, в каких журналах возможно ещё разыскать данные редкостные материалы! Теперь они введены в академический и познавательный оборот. Естественно, что истинную сформировавшуюся литературу "всю дорогу" предваряет фольклор - об этом воспоминает имеющий немалую известность ленинградский исследователь-лингвист Лев Беликов, с которым недосуг общался автор этих строк.
А кто не ведает имени другого знаменитого совдеповского учёного и писателя (с дореволюционным стажем) Владимира Тан-Богораза?! В сборнике ему посвящено много внимания, он назван «Отцом чукотской литературы». Должен от себя заметить, что монография Богораза «Чукчи» долгие 10-летия не переиздавалась, и мне приходилось просиживать часами в «Ленинке», переписывая целые ломти о нравах и быте чукчей. Потом они были применены в моей северной прозе, я честолюбиво выдавал себя как пытливого сборщика этнографического материала. Частично так оно и было. Проживая в стойбище и трудясь совхозным пастухом-оленеводом, я познал полно тайн чукотского бытия. Очень любопытна глава «Жизнь чукчей глазами француза». Её от души и с некоторой наивностью черкнул Шарль Венстен. Мировая история эскимосов несравнимо обширна, чем мы вечно думали, без затей без малого ни черта не знали, скажем, об аляскинских эскимосах, не говоря уже о канадских и гренландских. Если чукчей на планете насчитывается где-то с натяжкой 12 - 14 тысяч, то эскимосов - 110 тысяч. В сборнике «Эскимосская литература» впервинку сосредоточены самые многообразные материалы, посвящённые литературе. В этом разделе - «По ту сторонку Берингова пролива» - своими знаниями и впечатлениями делятся Кнуд Расмуссен (архивные данные), сегодняшние специалисты, занятые исследованиями Робин Макграт, Эндрю Уигет и Лас Крусес, Гордон П.Тернер.
Что касается заметок теперешних русских писателей, тех, кто что надо ведал своих коллег-аборигенов, то здесь, как говорится, море впечатлений. Расскажу о своих. С Юрием Рытхэу мы дружили, совместно совершали поездки, весьма нередко перезванивались, у меня остались его увлекательные письма. Юрия Сергеевича я шибко любил, мне нравилось его творчество - не всё, скажем так. Последнюю рецензию я "намарал" на его автобиографическую повесть «В зеркале забвения». Да, были подобные постперестроечные годы, когда выпуск книг Рытхэу в России на долгий срок прервался. Но Запад его издавал щедро и регулярно, организовывал просторные презентации. Учитывая тамошнюю рыночную экономику в книгоиздательстве, не думаю, что переводчики и продюсеры исходили только из альтруистических соображений. Мир зачитывался книжками Рытхэу, открывая неизведанный мир неизвестных северных народов.
Потом Юра мне не раз говорил, что свято питал доверие в ленинскую национальную политику, советских времен власть, КПСС. Так был воспитан и идеологически сформирован. Винить его в этом нельзя.
Составитель сборника «Чукотская литература» Вячеслав Огрызко вернул разделу «Мир Юрия Рытхэу» почти 140 страниц из 500. Представлены различные точки зрения на творчество этого выдающегося писателя. Я ещё добавлю: Рытхэу был человечком в высшей мере доброжелательным, не заносчивым, не чванливым, ценил шутку, прощал всякие лютые пародии на себя. Он как-то мне сказал: «Я ни при каких обстоятельствах не вставал поперёк магаданских писателей. Тихо и в одиночку возделывал родной для себя клочок земли. Не завидовал никому. Если скажут, что я самое малое подсоблял национальным литераторам, то это отчасти правда. Было недосуг».
Ему пеняли, что он почти не пишет на родном языке. И это правда. Он знал словарную убогость чукотского языка и предпочитал «великий и могучий».
Виктор Конецкий один раз в фойе ЦДЛ, где мы сиживали и кого-то ждали, безапелляционно заявил: «Рытхэу на протяжении 25 лет предаёт близкий себе народ». Ну - это Конецкий, охотник до крайностей. Никого Рытхэу не предавал. А в одном из последних писем ко мне, опосля очередной поездки по Чукотке, он с великой горечью написал, что у него в глазах стояли слёзы от увиденного. Ещё попутно добавил, что в Уэлене торговлей самогона занимается сотрудник милиции - русский, и медик - также русский. Приезжие, вот кто непрерывно предавали коренных обитателей Чукотки. А инфо Антонины Кымытваль Вячеславу Огрызко в 1989 году. Один заголовок чего стоит: «Тундра стонет в кромешной ночи». В сборнике «Чукотская литература» приводится три его беседы с Антониной Кымытваль в всякие годы, начиная с 1986 года. Персонажей обоих сборников лично были осведомлены и по мере сил участвовали в их становлении и творчестве покойные Альберт Мифтахутдинов, Анатолий Пчёлкин, Владимир Першин, Ирина Осмоловская... Они оставили родное для себя воспоминания и размышления. Ныне здравствующие - москвичка Алина Чадаева, хабаровчанка Людмила Миланич, бывший магаданец, писательский критик Влад Иванов... Господи, как чуть-чуть здравствующих-то!
Самый занятный раздел. Он вызывает удивление, замешенное на чувстве восторга. Ну, скажите, кому из столичных интеллектуалов будет интересна проза или стихотворность безвозвратно ушедших из жизни и читательской аудитории чукчей или эскимосов? Ещё и "нарыть" нужно сии книжечки, как выразился Борис Василевский, размером едва больше почтовой марки, да ещё изданные чёрт знает когда. Сдаётся мне, что их внимание к той же Чукотке подогрел Вячеслав Огрызко. Что же, остаётся только горячо поблагодарить. Будь моя воля, я бы вообще занёс его имя в Книгу рекордов Гиннесса, в силу того что что если разнести составленную им книжку «Эскимосская литература» посреди одноимённого демоса на Чукотке, то на каждого эскимоса, охватывая детей, стариков и больных, будет доводиться на глаз по 1,5 штуки сборника. А прочий сборник - «Чукотская литература» - могла бы заполучить каждая чукотская семья, включая метисов. Но я отвлёкся на комплименты...
Среди этой когорты первым номером выделяю имя 45-летнего Виталия Петушкова, выпускника факультета кибернетики, странным образом нежданно увлёкшегося литературной критикой. В обоих сборниках он издал пять разных статей. В первых четырёх выступает раньше всего как отличный пересказчик того или иного произведения. Это так здорово и интересно, что, скажем, повесть Василия Ятыргина «Судьба мужчину не балует», как заметил Огрызко (или кто-то другой?), халтурно переведённая Альбертом Мифтахутдиновым, предстаёт в безупречно увлекательном виде. Петушков мне представляется доброй огромный бабушкой-рассказчицей, сидящей около огня в окружении деток с покорно сложенными ладошками на коленях. В руках бабушки мелькают спицы, разматывая из клубка очередной человеческой судьбинушки нити жизни, сплетая их в незамысловатые сюжеты. Может быть, данная бабулька и есть прародительница забытого занятия, именуемого раскруткой надобных и пользительных книг? На самом деле, указанная повесть Ятыргина неспешно и как бы бесстрастно повествует о всей жизни героя. Читать даже мне скучно, а вот внимать пересказ Петушкова - одно удовольствие! Как сказку. В этой связи я вспоминаю особая черта славно мне знакомого и вообще прославленного прозаика Анатолия Кима. В одном рассказике он способен уместить целую долгую житиё одного героя. Таков здоровый гений писателя! Обычно ибо очерк - это один эпизод...
Интересна публикация Виталия Петушкова «Под властью вечного льда». Надо же, не лень было ему вкупе с одним из героев Юрия Рытхэу прогуляться по берегам Берингова пролива. Это вновь пересказ, с вкраплениями своих философских размышлений. А вот эссе «Загадочная цивилизация духов» (из «Эскимосской литературы») - это уже из иной оперы. Попытка глубокого философского проникновения в толк жизни - нет, не одного особо взятого индивидуума, а всего человечества. Зачин статьи прозрачен и велик: «Я часто думаю: как хоть отбавляй реально "въехать" в человечестве, в его запутанной и противоречивой истории, вглядываясь в судьбину одного ультракомпактного и, казалось бы, малозаметного народа. Достаточно только углядеть ниточки, соединяющие нынешний день с глубоким, почти неразличимым прошлым, - и тебе откроется несть числа тайн». При этом автор привлекает в доказательства навык людей, живших в 13 - 10 тысячелетиях до н.э., реалии XX века и так далее. Это эссе печально: цивилизация тысячелетия обратно «не туда двинулась, а ворочаться в текущий момент назад уже поздненько и смешно». Библейским житием гренландского инуита Тумарси можно наименовать другую публикацию Виталия Петушкова - «Сила древнего проклятья». Просто уже не остаётся газетной площади для разбора этого христианского произведения. Другим чрезвычайно занимательным писателем - участником обоих сборников является столичный сочинитель Александр Трапезников, автор многих десятков книг прозы. Его семилистник «Моя чукотская сага» состоит из семи новелл. Каждая посвящена одному литератору. Я хотел бы их сравнить с отполированными халцедонами, коих немало на чукотской земле. Каждый срез булыжника неповторим, богат красками и чудными композициями, настоящими пейзажами, навечно сплавленными где-то в горниле древнего вулкана. Не случайно, рассказывая о стихотворце Викторе Кеулькуте, Александр Трапезников приводит сопоставление Леонида Мартынова: вирши писателя-стихотворца сравнимы с чукотской резьбой по моржовой кости. А это уже почти вечность. Трапезников применяет к творчеству до срока ушедшего из жизни стихосложителя знаменитую формулу Канта - «две вещи наполняют душу мою всё новым изумлением и нарастающим благоговением: звёздное небосвод необходимо мной и этический закон во мне». Она, как считает писатель, совсем применима и к Кеулькуту. Что ж, это прибавляет зрения тем, кто обращается к памяти Кеулькута.
Вообще, привычка сравнивать житьё и творчество иных чукотских или эскимосских литераторов с великими, даже величайшими людьми человеческой цивилизации, с одной стороны, вызывает ироническую улыбку, а с другой - наверное, это правомерно, не надобно трусить громких фраз. Когда-то я чиркал о Владимире Санги, тогда его все называли «Гомером нивхского народа». Не излишне ли? Александр Трапезников в этом смысле куда более требователен. Он пишет о ранней книжке Юрия Рытхэу «Чукотская сага»: «Мне непонятно, отчего французская исследовательница Моника Зальцманн, оценивая первые книги Рытхэу «Люди нашего берега», «Чукотская сага» и «Время таяния снегов», утверждала, что их автор «одновременно - Монтень, Бальзак и Флобер своего народа». Неужели она настолько абы как относится к личным классикам?» Короче говоря, Трапезников считает «Чукотскую сагу» провальной вещью «со скудным языком и маловыразительным образным рядом». А написаны им таковые жёсткие слова, как я "въехал" из последних строк, в назидание: тают не только льды, но и сны. Более мягко, несмотря на констатацию откровенных провалов, отозвался о книге «Чукотская сага» Роман Сенчин. Он, кстати, возвёл на стихотворный Олимп музу Антонины Кымытваль в невеликий рецензии «Теперь так не пишут». То ли мы, земляки её, попривыкли к её творчеству, то ли неплохо располагали информацией кухню перевода, но у нас поэтические произведения Тони не вызывали ни в жисть дикого восторга. Один из самых молодых авторов сборника Александр Титков разложил по полочкам «Чукотский анекдот» Юрия Рытхэу - не в полезность последнего, заговорил о политической составляющей произведения, как он считает, антирусского, проамериканского направления. Вообще, надо сказать, что составителю сборников Вячеславу Огрызко пришлось преодолевать мощно вросший стереотип: на практике все коренные литераторы, писавшие в советское время, с радостью и сердечно возносили коммунистов, Кремль, Ленина, доверяли в сказочное будущее. Среди них не было диссидентов, и лишь в родное время явились одиночки националисты-патриоты в лице пишущего геолога-чуванца Эдуарда Гунченко и Татьяны Ачиргиной. Но вернёмся к Александру Трапезникову. В той же повести Ятыргина «Судьба мужчину не балует» он сумел узреть скрытую граница - опасность человеческий разобщённости, даже если люди принадлежат одному роду. Писатель завершает новеллу вопросом: «А как будет в веке ХХI? Не повторится ли в скором будущем та же ситуация, когда заново русские люди, разделённые социальными барьерами, одичав от полной бездуховности, пустятся в погоню приятель за другом?»
Вообще, проблема апокалипсиса пронизывает оба сборника насквозь. Метафорой служит смерть (уничтожение) эскимосского села Наукан...
С лаской пишет Александр Трапезников о Михаиле Вальгиргине. (Автору этих строк пришлось его хоронить, откапывая из-под снега пустой бракованный гроб.) Высоко и в аккурат дал оценку Трапезников творчество Владимира Тынескина, назвав его «северным Лермонтовым» (Автор этих строк в одно прекрасное время приревновал его к своей благоверной и не пустил на порог.) В «Семилистнике» особенное внимание отведено талантливым женщинам Валентине Вэкэт и Антонине Кымытваль.
В «Эскимосской литературе» Трапезников отметил своим пером великого сказочника Кивагмэ, талантливого учёного и писателя Тасяна Теина. Я хочу из собственного навыка поведать о его книге «Тайна Чёртова оврага». Мне пришлось семь раз случаться на острове Врангеля. Обычно на пешем пути из посёлка Ушаковский в Бухту Сомнительную (20 км) я делал перекур на дне Чёртова оврага. Разматывал портянки, лежал на спине, курил. От нечего совершать перебирал кремниевые плоские камушки, на самом деле это были древние скребки живших тут людей в то время, когда островной объект соединялся с материком. А если бы я был не ленив и любознателен, то углядел бы в стене берегового обрыва и костяные копья, и утварь. Но не я был первооткрывателем стоянки первобытного человека, а Теин... Так и оба сборника раскрыли мне многие скрытые секреты из культуры коренных народов Крайнего Северо-Востока нашей страны, которых я по лености не замечал.
Если бы эти книги "нарисовались" в мою молодость, когда я жил на Чукотке... Нам была немудрёно недоступна историческая литература, скажем, история взаимоотношений индейцев и эскимосов, американских поселенцев, алеутов - о чём захватывающе пишет в текущее время Александр Трапезников в публикации «Великая секретка мира».
Другой занимательный автор, из молодых, Юлия Хазанкович в 2000 году защитила диссертацию на тему «Концепция мира и человечка в прозе народов Севера». Как говорится, сам бог велел ей сделаться одним из ярких авторов обоих сборников. Она исследует одну из самых глубоких философских притчей Юрия Рытхэу «Когда киты уходят». Делает это изысканно, плотно, соотнося с концепциями других писателей России. Юлия заканчивает: «Он (Рытхэу) был первым северным прозаиком, кто в философском ключе осмыслил этические и эстетические основы взаимодействия северного человека и Природы. Многоуровневая подчинённость мифу объясняется ослепительно выраженной философской концепцией повести. «Современная легенда» Юрия Рытхэу отворила будущности философско-художественных исканий писателей-северян». Публикация Юлии Хазанкович чуть ли не самая солидная в рамках обоих сборников. Она же "накропала" о стилистике стихотворности Зои Ненлюмкиной, как бы расщепив её на атомы и молекулы.
Есть ещё точка зрения на повесть Ятыргина «Судьба мужчину не балует» - молодого философа Ивана Гобзева. Покойный Феликс Светов (за свои убеждения он был посажен в 1985 году) полным-полно занимался творчеством Юрия Рытхэу, его публикация не затеряется среди других. Ему вторят, но по-своему, тоже покойные, именитый литературный критик Нина Подзорова и магаданский знаток литературы Ирина Осмоловская - я с ней разговаривал подолгу по телефону в Златоглавой незадолго до её смерти. О Рытхэу "нацарапали" ещё Наталья Качмазова, Ефим Роговер и Марина Колупаева, Михаил Бойко, Юрий Козлов. Это самый-самый здоровущий разброс мнений... Об Антонине Кымытваль, окромя упомянутых авторов, "намарали" Анатол Чокану, Прокопий Явтысый, Максим Лаврентьев. Не менее широк и мозаично разнообразен подбор авторов сборника «Эскимосская литература». Назову не названные имена: Лидия Митрюкова (о ритуальных татуировках), Лариса Филиппова (о произведениях песенного жанра под ярар), Галина Скороспелкина (о творчестве Зои Ненлюмкиной), Николай Вахтин и Ольга Рычкова (аналитические обзоры), Александр Ващенко, Кира Ткаченко. И естественно же авторы-иностранцы, изучающие эскимосскую мировую литературу.
...Не покривлю нисколько, если скажу, что в силу своей личной притяжённости и сопричастности Северу, я практически запоем читаю подобную литературу. Двухтомник Вячеслава Огрызко «Писатели и литераторы малочисленных народов Севера и Дальнего Востока» (1998 г.) весь в пометках и закладках. Мне хотелось бы усадить за один столик (в яранге или чуме) всю пишущую коренную братию Крайнего Севера. Подозреваю, что, несмотря на отличительность во всём, у них всё же будет цельный корневой исток мировоззрения, а значит - и творчества. Сравнительный разбор мифов, сказов, чисто писательских коллизий мог бы вручить крайне любопытный результат.
В заточение не могу не упиваться Приложениями к сборникам. Это этакий бесценный и зажиточный справочный материал! Я рассматриваю его как большой презент всем настоящим и будущим специалистам, занятым исследованиями литературы Чукотки. Да и не только Чукотки. У меня на полке лежит ещё не прочитанный фолиант «Североведы России», составленный всё тем же неутомимым Вячеславом Огрызко. Значит, спереди отрада открытий.

г. ВЯЗЬМА,
Смоленская область
31 декабря 2008 г.