ГЕРМАНСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ РОЗАНОВА

Слово «впечатление» - ключевое применительно к Розанову. Один из участников не так давнехонько прошедшей конференции назвал близкий себе отчет «Философский импрессионизм» Розанова. Казалось бы, неподъёмные понятийные блоки с окончаниями на «изм» или «софия» чрезмерно неуклюжи, чтобы сколько-нибудь впопад приладить их к таковый изменчивой, переливчатой плазме, как сознание Розанова. Ведь вслед Пушкина у нас не было второго такого Протея. Тем не менее указатель направления, думается, поставлен тут верный. Розанов, собственно, - ежели отвлечься от несколько особняком стоящего дебюта - во всю последующую житиё ни о чём ином не писал, как как раз о своих впечатлениях. В этакий мере подверженных его настроениям, что мышлению, педантично выверенному логикой, тяжко бывает слить концы с концами, когда оно соприкасается со спонтанной стихией письма. Однако же издалека, en gros глядя, нащупываешь и константы - всегда, впрочем, уж очень противоречивые, сложные, чтобы запросто нанизать их на какой-либо незыблемый «изм». Сказанное справедливо и по отношению к немецким впечатлениям Розанова. Они вбирают в себя рецепцию как прочитанного, так и увиденного - в первую очередь в немецкой среде Прибалтики, далее прямо в Вене, Берлине, Мюнхене, Франкфурте, Дрездене. Известная книжка путевых очерков Розанова «Итальянские впечатления» завершается главой «По Германии». Есть у него и отдельный очерк 1910 года «В доме Гёте» - навеянный посещением родного, родительского дома олимпийца во Франкфурте-на Майне. Однако и в целом Германия, немецкая культура - непрерывный фон всех раздумий Розанова на протяжении всей его жизни. Ни об одном населении в Европе не размышляет он столько, сколь о немцах, - кроме, разумеется, русских и евреев. Это и есть три, по Розанову, судьбоносных народа, значительнее других определяющие ход новейшей истории. В таком взгляде на них сказалась несомненная прозорливость писателя: потому как узловые, решающие для двадцатого века события определили, как известно, две революции - левая в России, в которой неразрывно слились воедино российский хилиазм с хилиазмом еврейским, в которой русский безбрежный бунт был вобран в железные рамки неукоснительного рационализма (покрывшего огромную державу колючей сетью ГУЛАГа), и правая, националистическая революция в Германии.
«Я брёл наугад, ни черта не искал, нифига мне не было нужно» (1) («Среди художников», 130) - сей рефрен и тон путевых заметок Розанова, конечно, лукавый. Такая зоркость не даётся ничего не ищущему, безразличному взору. Но его пристальное всматривание в чужую, немецкую житьё рождено не одним любопытством путешественника. Главная-то дума Розанова постоянно - о России. Главный его заинтересованность за рубежом - сопоставление со своим, родным и привычным. И тут уж Розанов "всю дорогу" равен себе, то есть не сводим ни к какому единому выводу. То - куды уж нам, сиволапым, до них, у них вон и улочке мощёные, и полы метёные, и вообще всякие Бисмарки с Моммзенами. То тупы и скучны они супротив нас, таких вечно - при всём лукавстве натуры - ослепительно талантливых. То «никогда я так внутренно не плакал над несчастным русским характером, как здесь, посреди этого довольства и благоустройства» (там же, 153). То «нигде я так ярко не чувствовал, до чего, при всём безобразии, российские - духовнее, талантливее, более того, исторически как-то развитее и зрелее добрых своих соседей-буршей» (там же). Один и тот же мюнхенский храм предстаёт ему то как «казарма Сатаны», то как шедевр стиля, от которого «душа моя охала и ликовала» (130). То действует на нервы его «ужасно надоевшее их пойло»(129), то восхищает аккуратность и приветливый уют услужливых рестораций. И так во всём, и в области культурной, духовной тоже. То - ах, Кант, то «этот уродец Кант». И самый-самый протестантизм их в глазах Розанова - то простоватый, «мужицкий», то благоразумный и здравый. То высочайшие научные авторитеты они, и нам бы дружить с ними да хватать с них пример, то - дураки дураками и что же нам с ними делать, как не закидывать шапками. Мир перед глазами Розанова вертится как ртутный шарик, непрерывно являясь ему разными сторонами. Как бы там ни было, но частотность упоминания германских имён в текстах Розанова намного превосходит все другие народы. Разве что Шекспир мелькает в его сочинениях так же часто, как Шиллер, Гегель или Шопенгауэр с Ницше. Но лидеры - не они. Я не поленился провести надлежащие подсчёты в выпущенных до этого дня двадцати томах сочинений Розанова под редакций А.Н. Николюкина. Эти данные любопытны. Десятки немецких имён упоминаются сотни раз. Чаще всех - Лютер, Гёте и Кант. Соответственно - 122, 109 и 83 раза. За ними следуют Шиллер (67). Ницше (63) и Гегель (52). Достаточно нередко упоминаются кроме того Шопенгауэр, Гейне, Шеллинг, Бисмарк, кайзер Вильгельм. Двое последних - в связи с тем, что Розанов в одном из так и названных эссе пророчит Германии роль «гегемона Европы». В некий миг истории еле-еле было не оправдалось - хотя отнюдь не так, как представлялось пророку, - тот, что утверждал, что владычество германцев будет для других народов необременительным, безобидным. Расходится Розанов с местными авторитетами и в оценке этнической психограммы. Ему вот германцы - в различие от русских - представляются «самым не нервическим» народом Европы. В связи с этим вспоминается, к примеру, Гессе, который - в статье о Достоевском - утверждал прямо противоположное: что у немцев самые плохие нервы в Европе, истина признавал, что ещё хуже нервы у русских. Вообще, слежения Розанова, в основном, уличные - что, видимо, соответствует его представлению о том, что «пыль важнее звёзд». В то же время стоит посожалеть о том, что «звёздный» слой немецкого культурного общества остался ему неведом. А потому что знакомство с одной из мегазвёзд немецкой культуры того времени было так возможно: как известно, на работку в «Новое время» просился интересовавшийся Розановым и собиравшийся его переводить Райнер Мария Рильке; и если б имел сведений Суворин, какую делает промашку, отказывая в этой просьбе ведущему европейскому писателю-стихотворцу всего двадцатого века! Выделенная Розановым триада в немецкой культуре как будто иллюстрирует основополагающее положение гегелевской диалектики. Тезис - простонародный и простоватый Лютер; антитезис - высокоумный, но отрешённый от житухе кабинетный затворник Кант; синтез - Гёте. Причём синтез абсолютный, одинаково значимый для всего человечества. Гёте в глазах Розанова - несомненная маковка общемировой литературы. Сам Розанов пишет об этом так:
«Можно Лютера «не уважать»: он был излишне естественно негениален.
Можно «пренебречь» Кантом: что-то длинное, сухое, своеобразное, узкое, исключительное. Если и «гений», то «урод».
Но Гёте? Всякая критика остановится, и не найдётся для него «презрительного Терсида», который бы охаял, злобствуя и плюясь.
Выше всего в нём, - что он весь гармоничен, развит равносторонне в различные стороны... Что он есть цветок, у которого не недостаёт ни одного лепестка. Вот сия активная органическая его цельность, полнота способностей и направлений в нём и есть самая главная, ему только присущая...
Мильтон был правдолюбец и поэт, Шекспир - немалый сердцевед, литератор-стихотворец и живописатель нравов, Пушкин - «эхо» всех звуков, красок и цветов, Толстой - живописатель людей и постоянно чего-то ищущий и ненаходящий, - но Гёте... Одним уже спокойствием интеллекта своего он как бы поднялся над всеми ими» («О писательстве и писателях», 449 - 450).

Сам-то Гёте, помнится, выше всех писателей мира ставил Шекспира. Розанов, увлекаясь, оспаривает эту точку зрения. Оспаривает эмоционально, не сверх меры усердствуя в логике, ибо его мышление - по превосходству - «художественное». Ну, вот так ему, импрессионисту, в данный момент помстилось. «Выньте «Гёте» из «Германии», - пишет он, - одного человечка из целой страны, - и она как снег на голову потеряет приличную элементность своего сияния. Дело в том, что примерно Шекспира Англия имела ещё несколько таких же колоссальных личностей, с гением равным, с натурою настолько же неутомимою, пылкою, творческою, низвергающею миры и созидающею из себя миры: Бэкона, Мильтона, Байрона... «Личность» английского народонаселения посему не укоротилась бы и не сузилась бы из-за отсутствия Шекспира. Совсем напротив - Германия. Всё её формирование было несравненно уже и беднее, чем английской нации. В волевом отношении она выдвинула, правда, двух колоссов - Лютера и Бисмарка; но второй был «правительственное лицо», а первейший был реформатор веры, - и как одно, так и другое чересчур сознательно и не даёт из себя сияния на целую культуру. Не говоря ничего об уме и гении общества и племени» («О писательстве и писателях», 448 - 449). Не только какой-нибудь педант, но и немудрёно каждый здравомысленный спец вопроса скажет, Розановым нагорожено в этом месте непочатый край чепухи. А уж какой-нибудь, по его слову, «Терсид» и нисколько отметит, что в башке у автора каша.
Во-первых, мог бы вспомянуть среди британцев ещё Свифта, Стерна, Блейка, Донна, Диккенса, - те, что ничем не уступают упомянутым Мильтону и Байрону, - и всё равно никого из них нельзя признать гением, «равным» Шекспиру. Во-вторых, при чём тут Бэкон? Те же Кант, Шеллинг, Гегель уж никак не менее «сиятельны» в всемирной культуре. А Шиллер, Гёльдерлин, Клейст, Гофман значат не менее Байрона. И откель как гром среди ясного неба врываются в данный комплект имен Лютер с Бисмарком? В чём толк таких «отсебятинных» сопоставлений? А смысл их, как у всякого художника, в глубине и страстности переживаний. Пренебрегающих другой раз и очевидным - с целью своей правды данной минуты. Розанов то ли не знает, то ли не помнит, то ли отказывается принимать в расчёт, например, что по меньшей мере четверть созданного Гёте давно и безнадёжно увяла, а, скажем, у Пушкина каждая строчка всё так же свежа и нетленна. Или: что мы имели бы от Гёте, если бы он оставил этот мир, как Пушкин, в тридцать семь лет? Тоненький сборник лирики, «Гёца» и «Вертера». И котировался бы он сегодня никак не выше, положим, Клейста или Бюхнера. Розанову и Гёте, и Пушкин нужны только для того, чтобы спонтанно и страстно «вышептать» миру, как говорил о нём Андрей Белый, свою сокровенную мысль. Экая важность, точны ли примеры. Сопоставление Гёте с Пушкиным - как завсегда стремительное, беглое, «импрессинистическое» - выглядит у него так: «Пушкин в «Отрывке из Фауста» как бы передал «суть всего»... Но вышло именно только «как бы»... «Суть» «Фауста» именно в подробностях, в тенях, в переливах, в нежности, деликатности; данная сущность в «нерешительности». И кто «решительно» извлёк «зерно всего», тот и разломал «суть» этого одного в мировой литературе произведения...» (там же, 450).
Трудно увидать в этом пассаже сколько-нибудь оправданный упрёк Пушкину. Зато непререкаемо высказанное в нём назидание вылущивателям смыслов - академическим литературоведам.
О чём бы ни чиркал Розанов, он пишет только о своих впечатлениях, о себе. Строить потому на нём своё миропонимание - значит отрекаться от себя. Но обучаться у него личному переживанию мировой культуры не только можно, но абсолютно русскому человеку необходимо. Чтобы не "посеять" себя, свою русскость в наседающем со всех сторон абстрактном глобализме.
Германия Розанова - сиё его Германия, Гёте - его Гёте. Вот что ему, именно ему, важнее всего в Веймарском олимпийце:
«Церкви европейские» в том отношении имеют возможность «точить зуб» на Гёте, что если бы пороками и злоупотреблениями своего духовенства они совершенно отшатнули от себя людей, то для этих последних мир Гёте представил бы что-то словно бы единственной религии, куда переход был бы невозможен... Вот данное отсутствие отчаяния, от которого спасает Гёте, - и есть причина ненавидения его ортодоксами, желавшими бы определить население Земли перед выбором:
- Или мы, нечёсаные, пьяные, с насекомыми...
- Или - отчаяние, тьма, пропасть.
Гёте дал мостик «между»...» (Там же, 452).

Всякий заметит, как немного тут сказано о Гёте. И как полным-полно - о самом Розанове. Это он всю житуха искал мостик «между». И в Германии тоже.

P.S. Все цитаты из Розанова приводятся по двадцатишеститомному (пока) собранию сочинений, выпущенному в последние годы московским издательством «Республика». За наименованием тома следует страничка приводимой цитаты.