ОПЕРЕДИВШИЙ СВОЁ ВРЕМЯ

В одном из последних инфо Вадим Кожинов поведал такую историю: когда Юрий Селезнёв заявил о своём желании строчить дипломную работку о Достоевском, то последовал примечательный комментс преподавателя: «Юра, что вы, о Достоевском пишут только евреи» (htp://pereplet.sai.msu.ru//text/BESEDA.htm). У Селезнёва, как и большей части советских людей, мудрость о национальности кого-либо более того, не возникала, потому прозвучавшие слова стали для него неожиданным откровением. Что таится за данным откровением, Селезнёву ещё предстояло понять... А для этого необходимо было поменяться самому. Рост персоне Селезнёва происходил под влиянием разных факторов, в первую очередь, под воздействием мира Достоевского. Об этом процессе Юрий Лощиц, - видимо, самый-самый созвучный (душевно и идейно) Юрию Ивановичу современник - сочинял так: «Достоевский был судьбиной Юрия Селезнёва, мощнейшим его жизненным притяжением, воздухом его духовного роста. Мне не приходилось встречать в нашей литературной среде писателя, на которого бы так сильно воздействовала персона человека, о котором он пишет» (Лощиц Ю. И поймёшь иную жизнь... // Фёдор Достоевский. - М., 1997). В книжке «В мире Достоевского» (М., 1980), - та, что сообща с «Достоевским» (М., 1981) является духовным автопортретом Селезнёва, критик приводит слова любимого писателя, обращённые к Костомарову: «Чтобы быть русским историком, необходимо быть, ранее всего, русским. Вы... не русского духа...» Перефразируя сиё высказывание, реально утверждать: чтобы черкнуть полноценную рабочую вахту о Достоевском, надо быть русским по духу. Русским по духу Селезнёв становится в Москве, где приходит осознание: подавляющее количество достоевсковедов (Л.Гроссман, В.Шкловский, В.Кирпотин и многие другие) - «достоевскоеды», по разному уводящие читателя от понимания личности и творчества русского гения. С ними, с их неприязнью к Достоевскому как к православному художнику и мыслителю, всё было ясно.
Ясно было и с такими русскими, как Максим Горький. Ещё Василий Розанов дал оценку его выступление супротив инсценировки романа Достоевского полностью точно: «Не российская сердечность говорит» (Розанов В. Собрание сочинений. О писательстве и писателях. - М., 1995). Таких русских с нерусской душой в XX веке было сверх меры много. Во время работы над книжкой о Достоевском одним из самых сложных для Юрия Ивановича, думаю, был вопрос: как быть с Михаилом Бахтиным. Он, открытый Вадимом Кожиновым в начале 60-х годов и живо внедрявшийся им в сознание литературоведов и критиков, к финалу 70-х годов стал крайне известен у «правых» и «левых». Однако в самом известном трудовом процессе Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» (М., 1972) были заявлены подходы, идеи, не совместимые с миром великого писателя. И совершенно понятно, что полемика с Михаилом Михайловичем означала и несогласие с Вадимом Валериановичем по вопросу для него наиважнейшему. Это всё же не остановило Селезнёва, и он первым посреди современников осмелился на критику Бахтина, в очередной раз проявив сильный, самостоятельный характер, полемический дар, гений исследователя. В книге «В мире Достоевского» Бахтин цитируется семнадцать раз, а упоминается ещё чаще. Ни один из литературоведов не вызвал у Селезнёва настолько пристального внимания и живого интереса. Например, Валерий Кирпотин цитируется пять раз.
Принципиальная полемика с Бахтиным начинается в главе «Что есть истина?». Одно из ключевых мест главы - рассуждения Селезнёва об амбивалентности - термине, введённом Бахтиным и ставшем достаточно популярным на рубеже 70-х - 80-х годов. Многие специалисты, занятые исследованиями сделали из амбивалентности разнофункциональное понятие, искусственно привязываемое к любому явлению в литературе, что, по взгляду автора «В мире Достоевского», было несправедливо и непродуктивно. Он напоминает, что Михаил Бахтин говорил об амбивалентности в связи с определённым жанром и типом сознания. Главное же - художественный мир Достоевского, по Селезнёву, значительно шире рамок амбивалентной действительности, и амбивалентность - только фаза на пути к «последнему слову».
Определяющее величие имеют многократные уточнения критика: полярные крайности у Достоевского неравноценны, они подчинены чему-то центральному, за пределами их находящемуся. Благодаря этому одно исходное положение оценивается как высокое, другое - как низкое. Самосознание демоса как целого и есть тот идейный, идеологический, стилевой центровой узел в мире Достоевского, обеспечивающий регулярную и неизменную организацию ценностей.
Формула «народ как целое», используемая критиком многократно и в других публикациях, могёт восприниматься по-разному и оживлять правильные вопросы. Понимая это, Юрий Селезнёв в главе «Слово воплощённое» данную формулу разъясняет. Вновь через полемику с Бахтиным, ныне о полифонизме.
Полифонизм, решительно заявляет критик, не соответствует типу художественного мышления Достоевского, потому что в многоголосии нет местоположения доминантному слову, определяющему иерархию голосов и ценностей. Селезнёв предлагает характеризовать миропонимание и творчество писателя через соборность - высшее единство голосов героев, автора и мира. Таким образом, критик первым вводит соборность в литературоведческий и критический лексикон, вкладывая в данное понятие настоящий - христианский - смысл, к сожалению, не постоянно чётко сформулированный.
Показательно, что уже в неподцензурные времена Вадим Кожинов и Юрий Сохряков в своих работах «Соборность лирики Тютчева» («Наш современник», 1993, 12), «Благодатный дух соборности» («Москва», 1995, 10) трактуют соборность не до того верно и содержательно, как Селезнёв, по-разному уходя от доминанты данного понятия - христианской любви, жертвенной влюбленности к другим и Богу. Об этом в деталях и доказательно черкнул Николай Крижановский в статье «Соборность в восприятии В. Кожинова и нынешнего литературоведения» (См.: Кожинов В. Грех и святость русской истории. - М., 2006). Он справедливо обращает внимание и на то, что в книге Ивана Есаулова «Категория соборности в русской литературе» (Петрозаводск, 1995) работка Юрия Селезнёва не упоминается. Данный факт вызывает у критика такое предположение-объяснение: «То ли И.Есаулов совсем не имел сведений о книге <...>, то ли он сознательно не обращается к ней, чтобы не топать вдогон за чьей бы то ни было концепцией». Думаю, первая причина умолчания работы Селезнёва в другом: положительно ссылаться на исследователя с твёрдо-негативной репутацией в мире космополитической творческой интеллигентской части общества - вольность непозволительная и непростительная. Видимо, посему и Татьяна Касаткина исключила Юрия Селезнёва из огромного числа авторов (от В.Шкловского и Л.Гроссмана до Б.Тарасова и М.Дунаева), цитируемых в её книге «О творящей природе слова. Онтологичность слова в творчестве Ф.М. Достоевского как основа «реализма в высшем смысле»» (М., 2004). Итак, Селезнёв первым возвращает в достоевсковедение церковный подход к творчеству писателя. Напомню, что в 60-е - 70-е годы ХХ века Достоевский прочитывался только с атеистических позиций. Так, в один год с книгой Юрия Ивановича выходит сборник статей Кирпотина «Мир Достоевского». Приведу несколько типичных цитат из этого сборника: «Достоевский-художник, хотел он этого или не хотел, вскрыл иллюзорность религиозных обоснований братства»; «Мы не можем и не должны молчать, когда видим в авторских откровениях Достоевского, в особенности в его публицистике, мёртвое, хватающее живое»; «Оправдан он [Достоевский. - Ю.П.] и в общей с Белинским убеждённости, что идеал ранее всего восторжествует в России - на земле, в реальной действительности, а не в потустороннем мире, о котором лепечет религия»; «Но мы не принимаем христианского смирения, отказа от революционного насилия, проповедуемого Достоевским». Могут сказать, что Кирпотин - неудачный пример, потому как Валерий Яковлевич является представителем старшого поколения достоевсковедов. Однако возраст в данном случае не имеет никакого значения. Так, в то время юной Юрий Карякин втолковывал достижения писателя с похожих позиций: «Художник-реалист в Достоевском взял верх над верующим проповедником». Эта версия, приводимая в главе «Возрождение...», убедительно комментируется Селезнёвым: «...Разве же Достоевский как художник-реалист перестаёт быть проповедником? Ведь стоило бы раскрыть, или хотя бы постараться раскрыть, "секретку" воплощения его проповеди в реалистически-художественном мире его романов...». И дальше критик переводит разговорчик в теоретическую, методологическую плоскость, так как аналогичное толкование было общим местом в работах Б.Бурсова, В.Шкловского, В.Кирпотина, А.Мазуркевича и многих других: «Каким это чудом или алхимическим образом «реакционная», «ложная», «беспомощная идеология» <...> рождала бессмертные художественные творения?» Таким образом, Ю.Селезнёв, как и Ю.Лощиц, М. Лобанов, И. Золотусский, В. Кожинов, Н.Скатов, популярному подходу «вопреки...» противопоставил версию «благодаря...». Ещё Владимир Соловьёв в «Трёх речах в память Достоевского» метко определил тот духовный перелом, - тот, что произошёл в Достоевском в Омском остроге: каторжане, наименее лучшие люди из народа, вернули сочинителю то, что отобрали у него наилучшие агенты интеллигенции - веру в Бога. Начало этого перелома психологически тонко изображается в книге Селезнёва «Достоевский», в главе с говорящим наименованием «Воскрешение из мёртвых». Воспоминание о мужчине Марее, о случае из детства, помогло литератору другими глазами взглянуть на собратьев по несчастью, получить веру в народ, а после и в его идеал - Христа. Годом прежде в книге «В мире Достоевского» Селезнёв подчёркнуто заострил внимание на последовательности событий, приведших Достоевского к Богу: «Не от религии к населению шёл писатель-мыслитель, а от веры в народец к принятию его - народной, по убеждению Достоевского, - веры». И в данном случае критик точен. В различие от многих авторов, - те, что разводят в противоположные стороны веру народонаселения и Православие или настаивают на ином порядке прихода Достоевского к Богу, Селезнёв следует за высказываниями писателя. В частности, за его ответом Градовскому: «Я его (народ. - Ю.П.) знаю: от него я принял сызнова в мою душу Христа, Которого изведал в родительском доме ещё ребёнком и Которого потерял было, когда преобразился в свою очередность в «европейского либерала»». Если в «Достоевском» для Селезнёва было важным запечатлеть активизация духовного воскрешения писателя, то в книге «В мире Достоевского» - итоги этого воскрешения. В главе «Лики единого мира (Достоевский и Лев Толстой)» разговор об отношении двух великих современников к Христу имеет вневременной характер: в финале концов, речь идёт о двух типах веры. Христос для Достоевского, по точному определению Селезнёва, это идеал, который невозможно «подправлять, приноравливать к своим целям. Напротив, близкие себе цели необходимо поверять этим вековечно неизменным идеалом». Позиция писателя характеризуется как точка зрения ученика, ощущающего себя «устами, произносящими «слово Божье»». Как всегда, Селезнёв стремится к максимальной доказательности, и в подтверждение своей версии приводит цитаты из Достоевского, в том составе такую: «...Если бы кто мне доказал, что правда вне Христа, то мне лучше хотелось бы остаться со Христом, нежели с истиной». В недавней же публикации Василины Орловой «Признанные «большими»» («Завтра», 2008, 49) с изумлением прочел таковый «комплимент» Людмиле Сараскиной: «Её блистательные статьи о Достоевском, о том, например, что он предпочёл бы остаться без правды с Христом, чем с правдой без Христа, запомнились». Остаётся сожалеть, что Орлова не ведает значительнее ранних по времени работ Селезнёва. Спишем это на юность автора. Тем куда более что неведение Василины Орловой несравнимо с дремучим незнанием молодого Михаила Бойко. Он в статье «Страдательный залог» («Литературная Россия», 2007, 1) сделал Аполлинарию Суслову второй супругой великого писателя... Ортодоксальная позиция Достоевского в вопросном моменте веры принципиально отличается от точки зрения В.Соловьёва, Д.Мережковского, Н.Бердяева, Л.Толстого и других революционеров от религии разных мастей, стремившихся её усовершенствовать, осовременить. Селезнёв, по понятным причинам, делится размышлениями только о Льве Толстом, касательство которого к Христу точно определяет как отношение «сотоварища», «соперника Бога по сотворчеству».
И всё же периодически исследователь Достоевского отходит от единственно правильной, православной, позиции, сбиваясь как раз на «реформаторские» высказывания. Это происходит, например, в последней главе «Слово воплощённое», в рассуждениях о «ещё «неведомом миру»» Христе как о революционно-утопической идее Достоевского. Думаю, в выражении писателя «неведомый миру Христос» смысловое ударение надобно созидать не на первом, а на втором слове: Спаситель неведом не потому, что не существует, а потому, что в большей части мира, исповедующей католицизм и протестантство, Его разумение весьма извращено либо нисколько утрачено. Подлинный лик Христов сохранился только в Православии, в русском народе, отседова тот мессианский пафос Достоевского, о котором справедливо пишет Селезнёв, и не только он.
Оценки, даваемые Библии в книге «В мире Достоевского», - доказательство того, что её автор не до финала одолел стереотипы своего времени. Михаил Лобанов в статье «Найти в человечке человека» называет позицию Селезнёва секулярной (Лобанов М. Страницы памятного. - М., 1988). Алексей Татаринов хотя и говорит: «Сейчас не будем анализировать вопрос, прав или не прав Селезнёв в богословском плане» («Наш современник», 2008, 7), - не вызывает сомнений, что он с ним не согласен в восприятии Ветхого Завета. Знаменателен тот вывод, к которому приходит Татаринов, вывод, с которым тяжко не согласиться: «Селезнёв более религиозен (чем Кожинов. - Ю.П.), даже принимая во внимание только что сказанное о его трансформации теологического в всенародное и национальное». Действительно, в целом позицию Юрия Селезнёва возможно установить как непоследовательно религиозную, непоследовательно православную. Проблема личности - ещё одна ключевая проблема, которая неизменно волновала Селезнёва. Достаточно вспомянуть его статью «Глазами народа». Критик справедливо уточняет, что эгоцентрическая личность есть не собственно личность, а индивид. Сию простую правду не понимают либеральные авторы, которые, аналогично Григорию Померанцу, утверждают: «...Личность выше класса, выше партии, выше государства, выше народа, выше догматов веры. Над личностью только Бог, но и Бог - личность» («Октябрь», 1990, 11). В противовес такому подходу Юрий Селезнёв справедливо заключает: личность «начинается не с самоутверждения, но - самоотдачи. При этом совершается как бы самоотречение, пожертвование своего Я с целью другого. Но в том-то и «диалектика»: через такого рода отречение от индивидуалистического, эгоцентрического Я человечек из индивидуума перерождается в личность». Эгоцентрической личности - идеалу европейской литературы, Селезнёв противопоставляет соборный тип личности - идеал русской литературы, той литературы, необходимо уточнить, которую мы в данное время называем христианским реализмом ХIХ - ХХ веков. Например, в очерке «Василий Белов» (М., 1983), в главе «Неведомая сила», критик рассматривает соборный тип личности на образце Ивана Тимофеевича, героя рассказика «Весна». Истоки подвижничества, духовной силы русского крестьянина, потерявшего в войну всё (трех сыновей и жену), но привязанного к житухе обязанностью перед землёй, людьми, Родиной, Селезнёв видит в особенности народного сознания, эквивалентом которой является мудрость: «Помирать собрался - рожь сей». Особенность, несомненно, жертвенно-христианская.
В статье «Глазами народа» Селезнёв полемизирует и с Кожиновым, чьё имя не называется. Данная полемика выводит нас на центральную проблемку всего творчества Юрия Ивановича. Напомню - в нашумевшей статье «Русская литература и термин «критический реализм»» («Вопросы литературы», 1978, 9) Кожинов в ряду многочисленных неожиданных и «революционных» идей высказывает такую: творчество Пушкина и позднего Гоголя следует относить к ренессансному реализму, типологической чертой которого является «относительное единство, равновесие, нации, личности, государства». Уже исходя из того, что говорилось выше о понимании автором статьи «Глазами народа» Ренессанса, ясно - мысль относительного единства для Селезнёва не приемлема. К тому же, он убеждён: ренессансный гуманизм как тип европейского сознания не стал фактором русского народного сознания, высшим, идеальным выражением которого, как известно, был Пушкин. Отталкиваясь от его творчества как первоосновы «новой русской литературы», критик утверждает, что отечественная классика - «воплощённое преодоление буржуазного гуманизма народностью».
Народность - центральная проблема в творчестве Юрия Селезнёва, о чём справедливо строчили Владислав Попов, Виктор Калугин, Николай Кузин. Я коснусь одного аспекта этой немалый и "многограненой" темы.
Умение дать оценку и очертить человечка и мир с позиций населения (того народа, следует уточнить, идеалом которого был Христос) отличает русскую классику ХIХ - ХХ веков. Современный же период в развитии литературы Селезнёв определяет как «возрождение в народности и через народность», связывая его с творчеством В.Белова, Ф.Абрамова, В.Шукшина, В.Астафьева, В.Распутина, В.Лихоносова, В.Личутина... То есть популярной тогда идее «усталости» сельской прозы, транслируемой разными авторами от Анатолия Бочарова до Виктора Чалмаева, критик противопоставил идею возрождения, при этом предложив звать деревенскую прозу нравственно-философской. Из всех публикаций Селезнёва о литераторах данного направления очерк «Василий Белов» - наиболее интересная, содержательная работа. В ней, анализируя «Кануны», «Привычное дело», «Лад», «Весну», цикл «Воспитание по доктору Споку» и другие авторские откровения Белова, Селезнёв выразил своё представление о «крестьянской вселенной», вызвавшее резкое неприятие у «левых». Игорь Клямкин, например, в одной из самых известных статей начала перестройки «Какая улочка ведёт к храму?» («Новый мир», 1987, 11), анализируя об отечественной истории, вошел в прямую полемику с автором очерка «Василий Белов». Для Селезнёва главным в крестьянском мире был лад, устоявшиеся формы существования народной жизни, подчинённые законам христианской нравственности, красоты, экономической целесообразности; деревенька определяла суть и «лицо» России, русского народа, культуры, литературы. Для Клямкина же патриархальное и полупатриархальное крестьянство - источник всех бед в истории ХХ века, оттого что сознание сельских обитателей было добуржуазным, доличностным, их интересы дальше околицы не простирались, и вообще они «живут, а не рассуждают о смысле жизни, о том, во имя чего и зачем».
Очерк «Василий Белов» - это, по сути, непрекращающаяся и убедительная полемика Юрия Селезнёва с подобными взглядами на российское крестьянство. В целом же можно сказать, что всё творчество критика крестьяноцентрично, народоцентрично. Я понимаю: подобные воззрения вызывали и вызывают хохот и иронично-уничижительные оценки у либеральномыслящей интеллигенции. Но это, как любят другие выражаться, их проблемы, добавлю - их неизлечимая болезнь.
В отличие от многих «правых» - советских патриотов, Селезнёв жил в огромном времени тысячелетней русской культуры и цивилизации вообще. Критик великолепно понимал, что русскими не рождаются, а становятся. Становятся через приобщение к русской культуре, литературе, традиционным ценностям. Об этом Селезнёв, в частности, размышляет вслух в статье «Подвижники народной культуры», размышляя о судьбине Владимира Даля. Итогом же раздумий Юрия Ивановича об отечественной истории, литературе стала книжица «Глазами народа», которая при его житухи была «зарезана» в издательстве, а вышла в свет лишь через два года вслед смертельного исхода критика. Селезнёв не мог остаться безучастным ни к глумлению над прахом национальных героев Пересвета и Осляби, ни к тому, что авторы этимологического словаря «забыли» подключить в состав его таковые слова, как Родина, Россия, Русь, русский, а авторы «Словаря теперешнего русского литературного языка», удостоенные Ленинской премии, внедряли в сознание читателей норманнскую доктрину о происхождении русских и русской государственности; в учебнике же для студентов исторических факультетов «История Совьет Юнион с древнейших времен» из более тысячи страниц только четырнадцать уделено истории славянства. Об этих и им подобных явлениях Юрий Иванович с гневом строчил в статьях «Подвижники народной культуры», «Златая цепь, или Опыт поездки по миру к первоистокам народной памяти». В «Ответственности (Критика как мировоззрение)» Селезнёв подчёркивает, что направление критики созидательное, а «отрицание - лишь нужный миг критического движения мысли». Юрием Ивановичем последовательно, на протяжении всей его короткой творческой жизни негативно оцениваются разные явления критики, литературоведения, нынешней стихосложительности и прозы, детской литературы, кинематографа, науки, жизни, не выдерживающие ревизии традиционными народными ценностями, национальной классической словесностью и культурой. Особый резонанс вызвали следующие «отрицательные» статьи Селезнева: «Душа подвига», «О чём спор? (О кинофильме «Как царь Пётр арапа женил»)», «Ответственность (Критика как мировоззрение)», «Необходимость Достоевского».
Но всё же рамки слова-дела были для Юрия Ивановича узки, ему вечно хотелось и дела-слова, то есть редакторско-издательского дела. И журнал «Наш современник» опосля «ЖЗЛ», несомненно, был таким делом.
В мемуарах Сергея Викулова «Что написано пером...» («Наш современник», 1996, 9 - 12) глава ХV посвящена Юрию Селезнёву, его активности на посту первого зам. главного редактора «Нашего современника». Эта глава вызывает здоровенное число недоуменных "непонятностей" и возражений. Озвучу отдельные из них. Маловероятным, на практике невозможным выглядит то, что Викулов до прихода Селезнёва в журнал не ведал о нём «ровным счётом ничего». В сие тяжело поверить, ибо Юрий Иванович - не тёмная лошадка, а личность известная: его статьи, книги, активность в редакции «ЖЗЛ», как уже говорилось, вызвали бурную реакцию, просторно обсуждались в печати, на писательских форумах, в кулуарах. Василий Белов, например, ещё осенью 1974 года безотложно позже похорон Василия Шукшина попросил, чтобы его познакомили с Селезнёвым. Сергей же Васильевич и в 1980 году о Юрии Ивановиче нифига не знал...
Не менее удивляет и то, что Викулов не помнит, кто советовал ему Селезнёва в замы. На такую странность обратили внимание Вячеслав Огрызко («Литературная Россия», 2005, 47) и Александр Разумихин («Литературная Россия», 2008, 42). Последний, ссылаясь на личную болтовню с Селезнёвым, называет имя рекомендателя - Юрий Бондарев. Думаю, косвенно, от противного, данная версия подтверждается мемуарами Викулова. Не ненароком он не озвучивает свои мысли о том, что на совещании Секретариата правления СП РСФСР именно председательствующий Юрий Бондарев, как зарегистрировано в стенограмме, предложил «укрепить редколлегию» журнала. Вполне явно - Викулов с Бондаревым «играли» против Селезнёва. И желая утаить эту «игру» и подлинные обстоятельства её, Сергей Васильевич придумал в высшей мере неубедительную версию о тайном сговоре Альберта Беляева с Юрием Селезнёвым. На её очевидную несуразица первыми указали Николай Кузин («Наш современник», 1997, 3) и Вадим Кожинов («Москва», 1999, 11).
Вообще же штудировать историю «Нашего современника» по ХV главе мемуаров Викулова - дело бесперспективное: сообщаемые факты и их интерпретация довольно нередко не выдерживают элементарной проверки на прочность. Вот, скажем, Сергей Васильевич сообщает: Селезнёв с Устиновым пришли в журнал в ноябре-декабре 1980 года. Спустя месяц-два Устинов понял, что «редакция не его планида и необходимо «закругляться»... Подал заявление, ушёл. С Селезнёвым было сложнее...» Однако я помню, что во время нашей первой встречи с Юрием Ивановичем в его кабинете «Нашего современника» в начале декабря 1981 года к нему заходил Валентин Устинов, ещё сотрудник журнала. Согласно же мемуарам Викулова, Устинов уже с весны не вкалывал в «Нашем современнике». Тогда отчего на второй страничке того же одиннадцатого номера Валентин Устинов значится как зам. главного редактора журнала?..
Такие «провалы» в памяти Викулова вызваны, думаю, только одним: желанием выделить адекватность самооценки Устинова и неадекватность Селезнёва, который не понимал, что оказался, якобы, не на своём месте.
И своё выступление 7 декабря 1981 года Сергей Васильевич построил так, чтобы участники Секретариата пришли к выводу о некомпетентности Селезнёва-редактора. Викулов всецело отмежевался от одиннадцатого номера, который готовил к печати Юрий Иванович, заострив своеобразное внимание на своём несогласии с Селезнёвым и с теми материалами, которые вызвали наибольшую критику. Викулов завершил своё выступление как стержневой редактор, целиком полагающийся на коллективную мудрость Секретариата, который разберётся, кто и сколь виноват, как один из режиссеров спектакля, загодя ведающий его финал.
Мысль о слабости Селезнёва, редактора одиннадцатого номера «Нашего современника», звучала в подавляющем подавляющем количестве выступлений. Но в самой резкой и оскорбительной форме она была высказана Ф.Кузнецовым: «Убей меня Бог, но я никак не могу понять, как можно было поставить подпись сей номер к печати, - не могу! Для этого нужно быть или колоссальным глупцом, или сумасшедшим». И далее, как подобает одному из узловых партийных надсмотрщиков от литературы, Феликс Феодосьевич расставляет идеологически выверенные акценты: «Думаю, что критика в этом журнале страдает. <...> У меня впечатление, что в редакции не хватает марксистски серьёзно мыслящего критика, критика-профессионала, которому бы доверили публикации. Редакции нужно помочь, и раньше всего поднять умно мыслящих и марксистски образованных людей».
Понятно, что для изрыгателей этакий партийной блевотины, как и для осторожных патриотов, подобных Ю.Бондареву и С.Викулову, Ю.Селезнёв был кость в горле, ибо являл свежеиспеченный тип и русского патриота, и редактора, и критика, и, в конце концов (а весьма зачастую - в первую очередь), был ярче и талантливее как личность.
Показателен в этом смысле и одиннадцатый номер «Нашего современника», подготовленный Селезнёвым, и его выступление при обсуждении данного номера на Секретариате Союза писателей РСФСР. В обоих случаях Юрий Иванович проявил себя прежде всего как храбрый человек-профессионал.
Он, поместив в один номер повесть В.Крупина «Сороковой день», статьи В.Кожинова, А.Ланщикова, С.Семанова, не по-детски повысил общеупотребимый градус смелости, допустимую концентрацию взрывоопасных материалов в журнальной книжке. На это первым обратил внимание Александр Казинцев в статье ««Наш современник» в борьбе за русское возрождение в 70 - 80-е годы»: «...Долгие годы разумной тактикой легальной печати считалось рассредоточение правдивых публикаций. Специально высчитывали: один номер, второй, третий - в настоящий момент вновь можно изречь правду. Селезнёв презрел эту унизительную тактику» («Наш современник», 1992, 2). Глубоко символично, что в своём выступлении на Секретариате Юрий Иванович, нарушая принятые правила «игры», бросает булыжник в огород ведущих патриотических журналов: «Молодой гвардии», «Нашего современника», «Москвы». В них повесть Крупина «Живая вода» пролежала сообразно шесть лет, два года и больше года и была отвергнута как «произведение, социально и идейно незначительное».
Показательно и другое: Селезнёв ставит в образец редакторам названных журналов «Новый мир» - одного из основополагающих оппонентов, - где «не и с п у г а л и с ь (разрядка моя. - Ю.П.) новизны этой повести, ни значимости поставленных там проблем».
Нетипичное, точнее, вызывающее поведение Селезнёва было объясняется не только его смелостью, но и, конечно, тем, что он был редактором новой формации, таких основных редакторов среди «правых» и «левых» не было. Юрия Ивановича отличала широта взглядов, терпимость к инакомыслящим: постижение того, что другая точка зрения должна прозвучать. Например, говоря о своих разногласиях с Вадимом Кожиновым, Селезнёв оценивает их как явление нормальное, надобное и продуктивное в процессе познания истины. В отличие от Ю.Бондарева, С.Викулова, Ф.Кузнецова, В.Чивилихина, Н.Шундика и других выступавших, требовавших, по сути, единомыслия, Юрий Иванович свою позицию сформулировал принципиально иначе: «...Я полностью не согласен с его (Кожинова. - Ю.П.) статьёй. Это неважно, но почему же я должен был не публиковать эту статью? Почему? Только потому, что я лично с этой статьёй не согласен?»
Такая позиция, неприемлемая и нынче для большинства редакторов, работников журналов, газет, тогда воспринималась в диапазоне от «безумия» (Ф.Кузнецов) до «хитрой игры» (И.Дедков). О серьёзности разногласий между «правыми», вышедших «наружу» благодаря Селезнёву, говорит следующая дневниковая запись Сергея Семанова: «Споры около Гумилёва и статьи Кожинова вызвали кошмарный раздрызг среди «наших». Чивилихин 30 минут задыхался, что Кожинов защищает Гумилёва <...> Естественно, что А.Кузьмин также осуждает Кожинова» («Москва», 1999, 11). Знаково и то, как достойно вёл себя на Секретариате «казнимый» Юрий Селезнёв. Напомню, что Владимир Крупин публично, на страницах «Литературной газеты», покаялся, признал правоту критики в родной для себя адрес. Более того, и через восемнадцать годков после этих событий он написал: «И перед Юрием Селезнёвым у меня нет ни в чём вины» («Москва», 1999, 11). Невольно вспоминаются слова Владимира Бондаренко, сказанные по другому поводу: «Вот и идут младые российские ребятишки куда угодно, только не в нашу богадельню, где Владимир Крупин кому отмаливает грехи, кому нет, пряча близкий себе партбилет под нательным крестом» («День литературы», 2005, 8).
В отличие от кающегося Крупина, Юрий Селезнёв не признал правоту критики и ошибочность публикации «Сорокового дня». Он поставил повесть в один перечень с произведениями, которые первоначально вызывают неприятие, а далее оцениваются по достоинству.
О выступлениях большинства участников позорного действа гутарить не буду. Они проявили свою бесхребетность, кто слабость, кто истинную сущность. Уже на этом примере видно, почему в первую очередь потерпела разгромление «русская партия». Трусость, беспринципность, зависть, предательство «своих» на Секретариате и в последние два с половинкой года - вот, что действовало на сердце Селезнёва гораздо сильнее, разрушительнее, чем удары и «происки» ненавистников России и русских. И это надобно признать, хотя, конечно, гораздо спокойнее жить, веря в версию о стимулированном инфаркте, от которого якобы скончался Юрий Иванович.

г. АРМАВИР