О РАЗМЕРАХ И ЗНАЧЕНИЯХ

А.Р. - Честно говоря, давнехонько занимает вопрос, возможна ли в текущее время изрядная проза, вернее, столь она художественно и идейно эффективна. Вопрос сей вскрывает цепочка других проблемок о возможности появления нового яркого героя, мощных характеров, истинно глубинного осмысления окружающей действительности, нового ракурса постановки вечных "непонятностей" и так далее Или, быть может, сегодня проблемы подобные перед литературой не определены. Она стоит перед усреднённой планкой и без надрыва экспериментирует с разными типами прыжков через неё. Все понимают, что, подняв участок выше, похожим будет и потребительский интерес с неё. Быть может, в текущий момент важнее фиксировать уходящую натуру, оставив на затем раздумья о ней? Как, в особенности у раннего Романа Сенчина, скурпулёзно зафиксировать время, его момент, собрать «человеческий документ»? Уже никто не озвучивает свои мысли об эпосе. Роман. Достаточно ли для него быть только архивом этих «человеческих документов»?
Говорить о кризисе или о смертельного исхода романа - данное всё равно, что кликушествовать. Понятно, что роман не умер, что есть время «промежутков» по Юрию Тынянову, или время «выжидания» по Лидии Гинзбург. Причём аналогичная обстановка не является характеристикой последних нескольких годков нынешней литературы. «Всё больше пишу рассказы», - заявил Лимонов в редакции одного из советских журналов в финале 80-х. Это он аргументировал тем, что «современная жизненность не имеет нужной для романа протяжённости, корни её неглубоки». Эту реплику Лимонов записал в своей книжке «Иностранец в Смутное время». На этот счёт высказываний реально поднять вообще немыслимое количество. К примеру:
Афанасий Мамедов (НГ Eхlibris, 2005, 25): «Я уверен, что читатель могет умиротворенно обходиться без романов. Малый жанр значительно легче воспринимается и больше соответствует динамичному темпу нашей суматошной, состоящей из коротких отрезков... Я, например, уверен, что из многих нынешних романов удались бы отличные повести и рассказы. Сергей Есин в инфо тому же НГ Eхlibris (2005, 32) высказывал мысль, что «наш нашенский российский роман элементарно выродился. И в этом отношении свою роль сыграл Букер, - тот, что насадил короткий, ясный, с немудрёный историей, несколько американизированный роман». Примерно в этом же контексте порассуждал Герман Садулаев в романе «Таблетка»: «Писатель - также скульптор. Поэтому роман и эпос мертвы. Крупной форме нужны изрядные характеры, личности. О наших мелких душонках в занюханных безобразных телах возможно чиркать только юморесками подобно Петросян... Даже у серьёзных писателей, таких как я, романы всё больше напоминают интернет-дневник в интернете».
И с иной стороны, рассказ. Этот жанр сейчас претерпевает ежели не невиданный, то крайне важный подъём. Дмитрий Новиков, Ольга Славникова, Захар Прилепин, Александр Иличевский, Александр Карасёв абсолютно не стыдясь выпустили сборники рассказов, - те, что стали заметным явления в литературе. И сиё только из того, что безотлагательно пришло на ум. Думается, что это потому как не попросту тривиальное отображение теперешнего «клипового мышления», а что-то большее...
В этой оппозиции «роман - рассказ», ты Сергей, на какой полюс ставишь?
С.Б. - На мой взгляд, роман всё-таки остаётся главным и уж верно самым востребованным, популярным у читателя жанром. Взгляни на прилавки книжных маркетов - романы, романы, романы. И литератор зачастую более того, повесть или сборник рассказов спешит окрестить «романом», планируя не только обдурить букеровское жюри, но и, в первую очередь, притянуть внимание читателя. Если «Сахарный Кремль» Владимира Сорокина ещё можно наречь хотя бы «повествованием в рассказах», то «Грех» Захара Прилепина - типичный сборник рассказов, не имеющий к роману никакого отношения. Стремление наименовать «романом» каждый текст, опубликованный в книге с твёрдым переплётом, не случайно. Читатель готов потратить капиталы как раз на роман, и сильно нечасто - на повесть, сборник рассказов, поэтических произведений или пьес. Илья Ильф в голодные годы Гражданской войны мечтал о времени, когда можно будет есть толстую шоколадку и "впитывать глазами" недурной роман. Литература - другая реальность, в неё хочется погрузиться надолго. Другое дело, что одни отдают предпочтение мелководье Донцовой или Устиновой, а другим подавай маканинские глубины. Романист претендует на создание собственной картины мира, посему романы редко являются во времена революций и смут. Революция - время публицистики и поэзии, в наиболее благоприятном случае - короткого рассказа. Требуется дистанция для осмысления новой реальности. Почти не было романов на рубеже восьмидесятых и девяностых. «Прокляты и убиты» Виктора Астафьева, «Кануны» и «Год великого перелома» Василия Белова - не имели отношения к современности, да и задуманы и по большей части написаны были задолго до Перестройки. Зато уже вторая половинка девяностых отмечена появлением романов. От «Медеи» Людмилы Улицкой до «Андеграунда» Владимира Маканина, от «Дурочки» Светланы Василенко до «Чапаева и Пустоты» Виктора Пелевина. И в родные дни внимание и влюбленность читателя завоёвывают большим романом. В массовой литературе данный жанр господствует безраздельно. Слова Мамедова и Садулаева по-своему логичны, но действительности они не соответствуют. Самая популярная, самая востребованная книжица наших дней - серия сказочных романов о Гарри Поттере. Хороши ли сии романы - прочий вопрос, но на интернет-блог они никак не смахивают. Современный серьёзный русский роман тоже на интернет-блог не походит. Слова Сергея Есина о «коротком и ясном, с обычный иронией» романе, как будто бы выпестованном «Букером», - нонсенс. Это кого же Есин имел в виду? Славникову с «2017»? Михаила Шишкина с его «Взятием Измаила»? Или Иличевского с «Матиссом»? Эти романы можно не принимать, ругать, но прозвать их «простыми и ясными» не решится ни один сколько-нибудь вдумчивый читатель. А рассуждения о «крупных формах» для «крупных личностей» просто несерьёзны. Герои Петрония и Апулея что ли - «крупные личности»? Ну ладно, Античность оставим в покое. Но аль герои замечательных русских романов двадцатого века все сплошь великие души? Николай Кавалеров, например, или Ипполит Матвеевич Воробьянинов? Что они, махатмы, бунтари, поэты? Нет, роман процветает и в нашенские дни. Но только известный, признанный читателем и критикой романист не исключает возможность разрешить себе такую роскошь, как сборник рассказов. Даже имена признанных мастеров рассказика для большей части читателей связаны всё-таки с крупной прозой. Имя Сергея Солоуха ассоциируется ранее всего с «Шизгарой», Александра Иличевского - с «Матиссом», Людмилы Улицкой - с «Казусом Кукоцкого» и «Даниэлем Штайном», Ольги Славниковой - со «Стрекозой, увеличенной до габаритов собаки», Татьяны Толстой с пресловутой «Кысью». При этом рассказы Толстой, Солоуха и даже Иличевского гораздо интересней, чем их романы. Но таковы уж особенности читательского восприятия. Ирина Бенционовна Роднянская не невзначай отнесла рассказик к «трудным» жанрам. Да, трудный, элитарный жанр. Не для людей с клиповым мышлением. Есть, конечно, специфические формы, так вымолвить краткий опус lights - для глянцевых журналов, претендующих на интеллектуализм. Но речь не о нём. Современный русский очерк существует главным образом на страницах толстых журналов. А сборник рассказов если и удаётся выпустить, то на коммерциальный фарт планировать не приходится. Тираж «Чеченских рассказов» - всего 1000 экземпляров, «Пения известняка» - 5000, но и этих пяти тысяч не было бы без букеровской премии «Матисса». Исключения лишь подтверждают правило. «Следы на мне», книга, с удивительной для глобального писателя честностью названная «сборником рассказов», вышли тиражом в 60000, но оттого что Евгений Гришковец "в первую струю" стал знаменит, а вслед уже приступил строчить рассказы. А.Р. - Конечно, если анализировать с точки зрения читательского восприятия, то идеальным вариантом являются книги, в которых, как правило, издают классиков: роман, повести и рассказы. Все под одной обложкой. В начале читаешь, к примеру, «Жизнь Арсеньева», потом, раз уж книжка на руках - «Антоновские яблоки» и «Господин из Сан-Франциско». Это недурное решение, но при этом малая проза начинает устойчиво восприниматься довеском или товаром в нагрузку. Подобная ситуевина несколько развратила и читателя. Роман, собственно, и изначально вырастал из сборника рассказов или новелл. Самый показательный образец «Декамерон» Боккаччо, да, собственно, и «Дон Кихот» Сервантеса с определённым допущением можно назвать сборником историй, объединённых главным героем. Но в том-то и дело, что роман, по большому счёту, должен вырастать, имеет возможность быть, и десятилетия, а не быть бройлером-скороспелкой, вызревающим за сезон. Все претензии мои не к роману, как жанру, который мной шибко любим, а к его гибридам и генетически-модифицированным формам, возникновение - тех, что я систематично наблюдаю. Написал Денис Гуцко достаточно среднюю, но добротную повесть «Там, при реках Вавилона». Конечно, она его бы не прославила, но, возможно, передала подходящий толчок для развития его творчества. Но вот что-то (или кто-то) сподобило его в срочном порядке дописать свою повесть, изготовить из неё роман, который называется то ли «Без пути-следа», то ли «Русскоговорящий». Получил он скорое лауреатство, получил звучание фамилии в литкругах. Вот и всё. Искусственный преждевременный роман, несвоевременная и мимолётная известность, - та, что воспринимается курьёзом. Кто уже сейчас будет перечитывать эту его книгу? А самое печальное, чуть-чуть ли поднимется на значительнее рослый уровень. Ты выложил важную мысль, что роман создаёт наиболее полную иллюзию другой реальности, даёт вероятность максимального отстранения от окружающей действительности. Но вся "засада" в том, что этот мир, в который мне сейчас предлагается на время вселиться, меня не устраивает и не впечатляет. Слишком уж он нарочито картонный с декорациями эконом-класса и героями-манекенами, как малобюджетный голливудский фильм. Хоть убей, но Михаил Шишкин со своими романами или Александр Илический с «Матиссом» оставляют стойкое ощущение недоумения. Проходит семидневка вслед прочтения текста, и я лишь отрывочно их могу вспомнить, хотя в профессионализме им отказать нельзя. Какого-то «переворота в душе» или катарсиса, видимо ввиду чёрствости своей внутренней организации, не ощущаю.
Аргумент с тиражами, сам понимаешь, палка о двух концах. Да, маканинский «Асан» - это 15 тысяч, но роман Анатолия Королёва, тоже много примеченый, «Stop, коса», - всего 2 тысячи. Собственно, отличалка даже в 10 тысяч картины никакой не даёт, книга немудрёно не доходит до читателя, и это уже аксиома. Как-то столкнулся с тем, что даже нынешние выпускники филфаков не осведомлены кто таковой Маканин. Поэтому, на мой взгляд, у очерка другое перспективное поле бытования. Во-первых, это, естественно, интернет. Посмотрел бы я на того человека, который считывает с экрана 500-страничный роман... Во-вторых, журналистская и журнальная периодика. Собственно, это могёт быть и глянец. Набоков, к примеру, печатался, если мне не изменяет память, в «Playboу». Из ближнего Ольга Славникова по заказу сделала для кабаковского «Саквояжа СВ» несколько рассказов, которые позже издала сборником. Всё-таки мне хочется вылезти на своеобразие именно нашего времени. Да, есть инерция литпроцесса, охота взирать на многие вещи с точки зрения истории литературы. Да, есть мощные и бескомпромиссно-циничные рычаги рынка. Эта составляющая еле-еле ли в свое время так в открытую влияла на литературу, на писателей. Да, есть читатель, который сейчас у нас тоже является еле-еле ли не конечной инстанцией. Хотя ему мы не должны беспрекословно доверять, ибо истинно достойного писателя он может припомнить и через сто лет. К тому же читатель должен быть воспитываемый литературой, а не наоборот. И писателю, как это в своё время делал Некрасов, необходимо мечтать, что обычный читатель «не милорда глупого - Белинского и Гоголя с базара понесёт», без этого без затей нет никакого толка трудиться. Так вот о своеобразии, мне не хотелось бы думать, что нынешняя литература - это всего лишь инерция, тусклые отблески некоего былого величия.
Вот отчего я с радостью ухватился за «новый реализм», углядел в нём возможность к продуктивной рефлексии, к перспективному взращиванию чего-то на самом деле стоящего. Того, что будет в состоянии вручить толчок к новому увеличению статуса и важности литературы. И в этой переходной ситуевине во всех отношениях, в ситуации слегка приглушённой, но до финала не пережитой смуты, рассказ может соорудить многое. Пусть это будет даже в некий мере техническая функция, потому что неспроста те же предельно концентрированные рассказы Александра Карасёва называют конспектами романов.
С.Б. - Давай для начала определимся, кто таковые «новые реалисты». Этим словосочетанием чаще всего обозначают поколение прозаиков и критиков, которые пришли в литературу в 2000 - 2005 годах. Наследием предшествующей литературной эпохи они пренебрегли. Слова Максима Свириденкова «До нас не было ничего» можно назвать их девизом. Пещеру Али Бабы оставили в стороне, решили, что она наполнена не жемчугами и златом, а цветными стекляшками. О творчестве, скажем, Левкина и Парщикова подавляющее количество молодых авторов и представления не имеет. Причём не ведают не только «постмодернистов», но и обычных реалистов. Захар Прилепин, и человечек умный, и прозаик одарённый, но когда я назвал в составе ведущих теперешних писателей (это было год назад) Анатолия Азольского - только что руками не развёл: «иные ваши «фавориты», которых вы ставите молодым да ранним в пример, хромают на три ноги», - заявил автор «Саньки». Эти слова я могу втолковать только одним: Прилепин Азольского не уяснял текст и, вероятно, с кем-то его спутал. Самому Захару, как, впрочем, и подавляющему числу сегодняшних писателей, по части сюжетостроительства далече до Азольского. Просто его творчество младые авторы знают плохо. Ну, жил-был старик, печатался в «толстяках», получил в проклятые девяностые «Букер», подобает быть постмодернист какой-нибудь. Многие «новые реалисты» пишут так, аки не было не только русского посмодернизма, но и русского психологического романа. Поэтому один за другим изобретают близкое себе велосипеды. Меня скорее интересует фавор «новых реалистов» у литературной общественности, нежели их скромные творческие достижения. С первых публикаций заметили, обласкали Романа Сенчина, Дениса Гуцко, Сергея Шаргунова, Дмитрия Новикова, Захара Прилепина, Ирину Мамаеву. В «новые Гоголи» их не произвели, но премиями награждали щедро, печатали охотно, а уж какие надежды возлагали! Но подлинных художественных прорывов у «новых реалистов» я вижу не много. Это поколение вернуло литературе внятность, заинтересованность к социальным проблемам, но их «техника письма» невпроворот хуже, чем у мастеров девяностых, представляющих тот самый-самый окаянный и критиками, и читателями русский постмодернизм. А резвый успех чреват разочарованием и скорым забвением. Ты вспомнил Дениса Гуцко, пример и в самом деле удачный. После повестей «Апсны букет» и «Там, при реках Вавилона» критика произвела его в «новые реалисты 1». От Дениса все ждали большого романа о теперешней жизни, ждали нового героя, нынешнего молодого человека, ждали новой правды жизни. Но дар Дениса, на мой взгляд, идеально не соответствовал этим ожиданиям. Когда я познакомился с ним несколько лет назад, он как раз получил премию Соколова и подготавливался принять «Букер». Я поделился Денису, что мне куда более всего нравится его преждевременный рассказ «Осенний человек». Денис весьма удивился, ответил, что я один человек, который так считает. Гуцко был тогда признанным «мастером крупной прозы». Это сейчас его букероносный «Русскоговорящий» всё чаще воспринимают как писательский курьёз, критики в Гуцко разочаровались, массового читателя он так и не завоевал. Между тем, Денис Гуцко в 2008-м выпустил в свет в «Дружбе народов» несколько прелестных рассказов, очень далёких от навязанных ему некогда социальных проблем, от жёсткой «правды жизни» и тому подобного. Несколько лет Денис «наступал на глотка собственной песне», последователь «чистого искусства» пытался быть животрепещущим и социальным. Что до прочих «новых реалистов», то их пути расходятся всё больше. Серьёзную литературу данные пацаны уже завоевали, их печатают, им дают премии, а сами они как-то разбрелись. Ирина Мамаева пишет дамскую прозу, очень далёкую от прославившей её «Ленкиной свадьбы». Илья Кочергин стал профессиональным, но заурядным прозаиком. Сергей Шаргунов всё ещё «ищет себя». Трудно сказать, как будет раскручиваться Александр Карасёв. Его «Чеченские рассказы» - вещь, так сказать, итоговая. Свое «море» он вычерпал, что дальше - не знаю. Ему нужны свежие темы, новоиспеченные герои, спереди у него, быть может, годы поиска. В серьёзного, большого писателя вырос Роман Сенчин, которого, кстати, Валерия Пустовая к «новым реалистам» не причислила. В общем, свежеиспеченные сочинители появились, но пороху не изобрели. Ты говоришь о поднятии общественного статуса литературы, но каких же успехов в этом месте добились «новые реалисты»? Их популярность не выходит за пределы узкого круга читателей толстых журналов. Исключением стал Захар Прилепин, но одна ласточка весны не делает. Сейчас всё больше стали произносить не о «новом реализме», но о поражении поколения. Я бы уточнил, не поколение тридцатилетних «новых реалистов» проиграло, нет, они пишут себе и пишут, печатаются, порой и премии получают. Просто критики и постоянные читатели толстых журналов обманулись в собственных ожиданиях. Ну что ж, сами обманулись. У Вячеслава Огрызко есть книга под наименованием «Кто ныне делает литературу». Так вот, на мой взгляд, литературу делают не направления и даже не поколения, а отдельные писатели. Роман Сенчин по-своему, Александр Иличевский по-своему, по-своему - Алексей Иванов, по-своему Леонид Юзефович. А.Р. - Вот и 2000-е подкатились под занавес, резво будут подводить итоги. Кто-то еще раз скажет «замечательное десятилетие», кто-то «провал и крушение надежд». После округления результатов выкинут черновик и начнут что-то сочинять заново, изготовлять своих «новых». Честно говоря, не хотелось бы изрекать тут о «новом реализме», данная проблема чревата разными повторами, столь уже здесь сказано. Да и без труда можно впасть в рассуждения по типу есть ли житиё на Марсе, нет ли жизни... Но это впрямь явление (даже если понимать его как виртуализированное) и если из него выкристаллизуется несколько имён - это уже хорошо. «Новый реализм» поднял серьёзный разговорчик о литературе, и именно он многое сказал в жанре рассказа. Именно он вывел его с литературной периферии в авангард.
Согласен с тобой, что в плотном приобщении к литературной повседневности есть крупная угроза для исследователя. Волей-неволей, но ты становишься наблюдающим довольно целеустремленной игры, в которой до времени или поздненько начинаешь совершать ставки. Выбираешь для себя круг лошадок, за которых болеешь, с пивом в руке кричишь с трибуны, позже чего критическая объективность становится просто желаемой метафорой. Сложившееся на нынешний день экспертное сообщество, принципы оценки художественного авторские откровения - здоровенная проблема, которая требует отдельного разговора.
Отсюда и быстрый успех многих наших литераторов, которых заметили, пригрели и уже не способны отпустить, расценивая это чем-то как будто предательства. Лаборатория же рассказа, на мой взгляд, может сделаться хорошим лекарством от подобной бройлерной тенденции. В перспективке сама почва, сам фон, сама житуха естественным образом произведёт роман. Только этот ход не надобно торопить. Ежели куда-то торопитесь, то читайте романы Донцовой или Минаева, хорошая литература - это продукт долгого брожения. С.Б. - 2008-й, в различие от года 2007-го, принёс не страсть сколько увлекательных романов. Критики товарищ за другом ругали букеровский "короткий список" и сетовали на недород крупной прозы. На сером фоне выделяются неужто что «Будьте как дети» Шарова, «Генацид» Бенигсена, «Глас народа» Зорина и «вместороман» «Бренд» Сивуна - не густо. Был ещё «Адамов мост» Сергея Соловьёва, но это кушанье на любителя. Другое занятие non fiction. Книги Руслана Рахматуллина, Людмилы Сараскиной, Руслана Киреева, дневник Вячеслава Полонского, напечатанный «Новым миром», на мой взгляд, гораздо интересней нынешней крупной прозы. А сколь замечательных рассказов возникнуло на страницах толстых журналов! На премию Казакова выдвинуто несколько произведений, способных украсить любую антологию современного рассказа. Жаль только, что, по недосмотру номинаторов, на премию не выдвинули «Облако» Александра Иличевского («Октябрь», 2008, 1) и «Неподъёмную тяжеловесность жизни» Евгения Каминского («Нева», 2008, 2). Рассказам этим стоимости нет, но критики обошли их вниманием, решили, видимо, что Иличевскому и без того как собак нерезаных призов вручили, а рассказ Каминского сверх меры гуманистичен и чересчур печален для нашего бесстыжего времени. Впрочем, и без этих рассказов лонг-лист удался сильным. Согласен с тобой, что рассказ и в самом деле может стать своеобычной творческой лабораторией, где изобретаются новые формы, оттачивается стиль. Может быть, эти достижения найдут использование и в крупной прозе, и тогда следующий год станет годом больших, любопытных романов. А уходящий 2008-й останется годом рассказа.