КТО ПОМОЖЕТ ПИСАТЕЛЮ

В большую литературу Александра Латкина ввёл отличный российский стилист Георгий Семёнов. Когда-то ему сильно понравились у молодого таёжника рассказы «Нить», «Двадцатый» и повесть «Амикан». Своей радостью Семёнов поспешил поделиться с Сергеем Викуловым. Он не сомневался, что Викулов сразу же необычную прозу Латкина поставит в ближний номер журнала «Наш современник». Но Викулова всё понимающий медведь, о котором так пронзительно поведал Латкин, не впечатлил. Он, видимо, считал, что для «Нашего современника» довольно было обладать одного Распутина. Не прислушались к советам Семёнова и в издательстве «Молодая гвардия». Миросозерцательность, охота лада уже из моды выходили. Молодёжное издательство ныне искало героев действия.
А чего этих героев было искать? Они и тогда находились рядом с нами. Тот же Латкин, когда понял, что Первопрестольная к нему безразлична, возвратился в тайгу. Но и там он успел очутиться лишним. Против него выступили золотодобытчики, собравшиеся всеми правдами и дезами «осваивать» Тунгиро-Олёкминский район. Как Латкин выяснил, читинские желтоблестящие бароны постарались лишить классической среды обитания 524 эвенков. По сути, опасность исчезновения нависла над целой этнической группой древнейшего тунгусо-маньчжурского народа. Но стоило Латкину возвысить близкий себе звук в защиту соплеменников, тут же засвистели пули. Писатель этого не ожидал.
Вот тогда я и получил от него первое письмо. В феврале 1990 года Латкин, сообщая о своём переезде в Иркутск, подчёркивал: «Отъезд мой является поражением, и все-таки действий своих я не прекратил. Слишком стезя для Сибири Тунгиро-Олёкминская тайга! И так ничтожно могущественное золото, чтобы, оставаясь живым, сдаться совсем».
В Иркутске Латкин надеялся приготовить книжку свежих повестей (до этого он пускай и с трудом, но издал три сборника прозы: «Осенний перевал», «Глиняные рисунки» и «Завтра и всегда»). Но тут издательское занятие в глубинке развалилось. Писатель, чтобы не преставиться от голода, вынужден был ещё раз возвратиться в тайгу. А там всё стало в тысячу раз страшней. Местные власти для сиюминутной выгоды пошли на прямой подкуп национальной элиты и охотников, которым, как представителям малочисленной эвенкийской народности, надеялись лицензии на добычу исключительных зверей. «Идёт всеобщее истребление лося, дикого оленя, кабарги, - негодовал Латкин во втором своём письме. - Оно уже превысило воспроизводство. Большинство «официальных» браконьеров - эвенки (им разрешено)! По сути дела, идёт уничтожение Будущего. Пьянство прямо захлёстывает... Страшной проблемой этой пользуются нечестные наглецы. Они безжалостно грабят эвенков, радостью - тех, что стал нетрезвый угар. В отдельных тунгусских зданиях пусто, всё пропито. Даже нет постели... Люди без Будущего!»
Латкин понимал, что одними жалобами ни черта не изменить. Главное - не выпустить новоиспеченное поколение детишек. Но ни в Чите, ни в Иркутске его никто не поддержал. Он оказался на положении бомжа. Творческим союзам Забайкалья оказалось проще и безопасней разглагольствовать в рушившихся писательских особняках о русской идее, чем противоборствовать за попранные права конкретного литератора.
После долгих скитаний Латкин нашёл приют на севере Байкала, в эвенкийском селе Старый Уоян. В сентябре 1996 года от него пришло третье горестное письмо. Мой старинный друг с грустью сообщал: «Я пытаюсь наладить преподавание в национальной школе... Но сложности великие, и шибко слабы ученики, безграмотны и равнодушны».
Потом в нашей переписке последовал пятилетний перерыв. Латкин, как я вслед за тем узнал, все сии годы без дела не сидел. Он постарался сформировать для эвенков Северной Бурятии оленхозяйство. На последние денежки приобрел у кого-то несколько оленей, построил в чаще лесной пару избушек, понял с утварью. Но таёжники длительно кочевать уже отвыкли. Люди в новом хозяйстве не задержались.
Потом у Латкина предстала мысль напечатать работы покойного этнографа Александра Шубина, происходившего из баргузинских эвенков. Однако некие вещи в наследии учёного он не понял. А детализировать материалы оказалось не у кого. И Латкин надумал по следам Шубина создать новую этнографическую экспедицию. Это-то в условиях полного безденежья.
Кое-какие надежды у Латкина забрезжили в 2002 году. Власти заговорили о поддержке писателей. Александр обратился в руководство Бурятии, попросил финансов на застрявшую ещё в начале 1990-х годов четвёртую книгу прозы. Но кто в нашенское время жалует смутьянов?! Опечаленный отказом бурятских министров, Латкин уже в январе 2003 года строчил мне: «Числа 10 - 15 уеду в тайгу. Вернусь на какое-то время в финале февраля и вслед уеду до лета в горы до финала паводка».
Но опосля во все проектные программы пришлось вписать коррективы. Через несколько месяцев Латкин сообщал: «Выехал из тайги по несчастью. Умерла мама, один свой человек. За три года схоронил брата, родителя и вот маму...».
Спасение Латкин пытался выискать в работе. Но он вновь, как и прежде, натолкнулся на стену непонимания. «Дела мои покуда хуже, - чиркал он в 2006 году. - И главным образом финансовые. Был весьма немалый финансовый задолженность (я пытался издать большую книгу произведений А.С. Шубина, но вдруг скончалась его вдова и все расходы упали на меня). Сейчас остался должен восемь тысяч. Но как-нибудь справлюсь. Прозу практически не пишу - нет возможностей. Даже машинка развалилась от старости и трудов тяжких». Правда, в конце послания Латкин попробовал вылезти на оптимистическую ноту. В приписке он добавил: «Я в текущий момент определился в школу, по договору, получаю примерно двух тысяч рублей». Но на этом все радости и закончились.
Дела вскоре стали шагать у Латкина всё хуже и хуже. В мае 2007 года он признался, что фортуна ему, похоже, совсем изменила. «Всю весну тяжко проболел, - сочинял Латкин. - Сейчас на ногах, но чувствую себя скверно, думаю, что снова придётся обратиться в больницу. Есть и другие неприятности. За шесть месяцев двукратно погорел: сперва спалился мой дом, где мы сегодня все и ютимся; потом, через несколько месяцев, сгорел арендованный дом. Поджигателя резво будут судить, но только с него нифига не выручишь - попрошайка алкаш... Ещё плохо: нет возможности заняться литературным делом. Но в текущее время основное совладать с болячками и разыскать работу».
Кое-какие мелочи обрушившихся на Латкина проблемок мне затем проинформировала критик из Якутска Юлия Хазанкович. Она с болью писала, как выживает литератор со Старого Уояна. «Один дом предали огню дотла, - гутарила Хазанкович, - прочий дом, - тот, что Латкин снимал, «предупредительно» подожгли. Латкин в то время как держится, но на долгое время ли его хватит - уже бездомного и без малого безденежного? На нём висит должок за двух протухших выдр, - те, что занесены в Красную книгу. Они попали ему в капканы, успели испортиться, но он неосмотрительно их взял на корм собакам. Инспекция оштрафовала его на тридцать тысяч рублей. Для него данное астрономическая сумма, но он выплачивает».
А не так давно от Латкина пришло ещё одно письмо, - то, что я воспринял как рев отчаяния. Писатель признался, что смертельно запаритесь от Северобайкалья, от человечий зависти и непробиваемости мелких чиновников, и вследствие этого собрался переезжать в Тындинский район, с село Усть-Нюкта. Но пока он обговаривал с тындинскими эвенками вопросительный мотив о трудоустройстве, ему поступило интересное предложение со Средней Олёкмы. Тамошние власти посулили ему и жильё, и работу. «Но вот беда, - информировал Латкин. - Недавно, наконец-то, я завершил работку над полевыми материалами А.С. Шубина и сдал авторский начальный вариант произведения в Бурятское республиканское издательство (320 стр.), сейчас добиваюсь дофинансирования (это ещё одна причина моего положения). Так вот, трудясь над шубинскими материалами, хранящимися у разных людей и в разных местах, я залез в долги (поездки на практике по всему северу Бурятии), и теперь, прослышав о моём возможном отъезде, все приступили требовать с меня деньги».
Латкин за помощью обратился в тутошний Союз писателей. Ему сказали, что председателем Российского литфонда стал некто Переверзин. «Я был в курсе писателя-стихотворца Переверзина, - писал Латкин. - Он потому как из Якутии. Если я прав и ни с кем его не перепутал, то он мог обо мне слышать, так как я прежде достаточно нередко печатался в Якутске в журнале «Полярная звезда». По моей логике, ежели сиё литератор-стихотворец Иван Переверзин, то он непременно должен помочь. Возможно, Литфонд окажет мне материальную помощь, чтобы я рассчитался с долгами и смог перевезти в Среднюю Олёкму хотя бы деталь книг, рукописных материалов и конспектов. Мне крайне надо хотя бы 20 тысяч рублей».
Интересно, что на это послание ответит Иван Переверзин? А может, таёжному литератору пожелает подмогнуть Феликс Кузнецов? Или Станислав Куняев? Одно дело - биться за какие-то клановые столичные дела и окончательно другое - оказать реальную подмога нищему, но очень даровитому провинциальному автору.

Keywords: