ПО ВОЛНАМ МОЕЙ ПАМЯТИ

«Где работаешь?» - «В «ЛИТРе». И немедленно понятно, и весёлый обмен улыбками - в « Литературной России». Уже не в ЛИЖи - «шефу то-то лижи», не в той поскучневшей газете «Литература и жизнь», а в толстеньком, теперешнего формата еженедельнике, чьи страницы распахнуты для самых талантливых, пускай ещё и не знаменитых, молодых... И сколько, сколь их было в самом деле, оставшихся и в памяти читателей, и в моей тоже.
Первый номер «ЛИТРа» (оставим эту весёлую аббревиатуру) делало всего-то пять-шесть штатных единиц, отобранных Константином Симоновым и Константином Поздняевым из состава той же газеты. Вкалывали, как никогда, с захватывающим дух восторгом, с заглядом в необыкновенное грядущее плаванье! А на капитанском мостике - Симонов. Он сиживал до ночи, прочитывая и правя всё насквозь, добытое нами. Мы раскладывали перед ним по всему полу кабинета великое море фотографий, оставляя тропинки, по которым он прохаживался совместно с Поздняевым, попыхивая трубкой и трубкой же указывая на приглянувшийся ему снимок. Были поставлены и дружеские шаржи на писателей художника Рача Сосчляна с моими эпиграммами. Ждали только приветствия от Союза писателей РСФСР - от Расула Гамзатова. И вот он, наконец-то, Первый номер! Жаль, не сохранился он в моём архиве. Да и у Галины Васильевны Дробот, возглавившей вскоре отдел литературы, его не оказалось. Жаль! Это был первейший и один симоновский номер, хотя и завизированный К.И. Поздняевым. Обмыли, конечно. Тесно и суматошно, как во фронтовой землянке: «Спасибо, друзья! В «ЛИТРе» без пол-литра вдалеке не уедешь. Ну, будем...» - и мы чокались, смеясь неожиданной юморности этого красивого и крепкого человека, ещё не зная, что Константин Михайлович прощается с нами. Почему? Тут реально продолжительно гадать. Мы и гадали. Но ежели этого не располагал информацией более того, всезнающий Володя Соломатин (его родитель "вкалывал" в ЦК КПСС) - тут «туши лампу», как говаривали на флоте. Однако Константин Иванович Поздняев, с которым мы "вкалывали" ещё в «ЛИЖи», был Главным редактором хоть и не великого масштаба, но человеком, литературу любящим и знающим, не чуждым честолюбию и умеющим дорожить все талантливое, живое; тут он являл необыкновенную радость, даже влюблённость. Но сначала я нежданно "въехал" и полностью дал оценку иное его качество.
В «ЛИЖи» я заведовал отделом информации, а тут в штатном расписании - зам. ответсекретаря. Да мой отдел был лучшим, что ж меня переводить, а на моё местечко становить "всю дорогу" обиженную бог новость чем холодную красавицу - тут не спорю - Л.Б., пописывающую заметки, с которыми разом же отваливала к Поздняеву: «Меня просил забежать К.И.». И вслед К.И. и перепечатки заметка попадала ко мне на стол. Утром на дверях уже и её табличка. К Поздняеву не вошёл - ворвался. Он немедленно отпустил секретаршу. Глаза в стол, подвижные его брови затвердели. Что-то пробурчал про мой оклад - он стал больше. Что-то про Володю Соломатина - в настоящий момент вам, флотским друзьям, "вкалывать" вкупе - чем плохо?! Молчу, задыхаюсь. И вдруг: «Не валяй дурака. Ты мужик, знаю. И я мужик! Понял, говорю?! - глаза в глаза. - И забудь. Иди работай...». Это поступок, данное чего-то да стоит!
Однажды, как неизменно с понталыку, к нам с Володей забежал Коля Рубцов, в руке трубочкой журнал, в валенках по весне - на вощёном паркете медвежьи следы за ним до финала коридора. Коля завсегда изумление и радость. С самого первого знакомства на Северном флоте, в одно из воскресений на литобъединении. Мы-то с ним и служили на однотипных эсминцах (30-К), таких и было всего два - родной «Иосиф Сталин», золотом по борту, и его, Колин, для парности прозванный «Берия». Мы и бегали другой раз дружбан к товарищу через один причал... да в текущее время речь не об этом. Коля, войдя в кабинет, с лукавой своей улыбочкой полез в карманчик за чекушкой : «У меня чекушка беленького», - как раз беленького, а не водки, потому что все спиртные напитки он делил только на две категории, охватывая коньяк и аристократичное сухое, - на беленькое и красненькое. Коньяк - также беленькое. Чекушка на столе, а в дверная створка - Главный: «Эт-то что?» - и смотрит на растерянного Колю. «Я так, к ребятам...». Но узнав, что сиё Рубцов, о котором он слышал и от нас, да и сам "впитывал глазами" и отметил его вирши по публикациям, Константин Иванович посветлел, оглядел Колю, валенки, натёки под ними, растрогался: «А поэтические произведения принесли?». Рубцов стихи не принёс. Но взял обязательство - позже сессии, обязательно, с крупный радостью... Чекушку выпили в буфете. Под пирожки. И Коля еще раз пропал, виделись редко в Литинституте. Но стихи-то он ещё принесёт. Прямо Поздняеву.
Поздняева дёргали, доставали угрожающими звонками, безотказными просьбами - отбиваться он не умел, вернее, не смел, а Симонов вышел и из редколлегии. А что они без него могли - Л.Ленч, Л.Кассиль или С.Поделков, или Н.Банников? Время такое было, кукурузное, с выпалыванием всех «сорняков», с диким ором в «Манеже», с занесённым над трибуной Высокого Собрания грозным кулаком Никиты Хрущёва. Кого завтра не печатать, даже и не поминать ни под каким видом, а кого надо, даже необходимо непременно?! Свихнёшься тут. Редакцию трясло. Цензор сразу крест-накрест перечеркнул разворот с рисунками Ильи Глазунова и его текстами, сделанными во время его поездки по миру по церковным храмам Средней полосы России, сейчас «Золотого кольца». В редакции появлялись свежеиспеченные люди. В одно время собралось по кабинетам целое созвездие громких имён: Грибачёв, Рыбаков, Катаев - сыновья этих известных писателей, Ильгиз Каримов - отпрыск Мустая Карима, Надя Панфёрова - невестка уже забытого классика. Конечно, не без звонков Поздняеву. И всё же они пришли как свои, молодые, а кой-какие и небесталанные. В некий мере благодаря им расширился и круг наших авторов. Хуже было с другими звонками. Заведовать отделом очерков был сверху поставлен грузный, брюзжащий старикан Георгий Марягин. Меня же назначили его замом. Отправился я в близкую командировку, к Юрию Гагарину. С ним уже говорил его тёзка и однокашник по отряду астронавтов Сенкевич (да, тот самый), в то время нашенский добросердечный приятель. Дома Юрия Алексеевича не оказалось, подруга жизни мне подсказала, что он в гараже, возится со своей «Волгой». Ворота в гаражике настежь, сам владелец с головой - кожанка задралась - в пасти капота. Окликаю. Он, не оборачиваясь: «Пока не закончу - никаких интервью!» Выручил меня наш ЛИТРовский шофёр: "агрегатина" фыркнула, заурчала, обладатель на радостях пожал шофёру руку, отворил передо мной дверь: «Садись, поехали!» В тесной, кажется, двухкомнатной квартире хрущёвской пятиэтажки, в комнате, забитой под потолок всевозможными сувенирами («Неужели он тут принимал иностранцев?»), под чаёк с коньяком мы и разговорились. Господи, что за амикошонская юная дурь изъясняться с ровесниками, да хоть с первым космолетчиком Земли, на «ты» и без всякого отчества! Но уж так было. Да и портрет Гагарина с его автографом ещё длительно висел на стене секретариата. Интервью набрали. К слову сказать, Марягину оно не понравилось: дескать, при чём тут Хельсинкский массовый праздник молодёжи, причём сии песенки?.. Война на носу! И ибо точно, брюзга, как будто носом учуял. В инфо Гагарин вспомянул о том, как рядом с Евтушенко и со всей молодёжной делегацией напевал на хельсинкском стадионе «Хотят ли российские войны», знаменитую тогда песню. А когда я спросил, какая у него самая-самая, он ответил: «На пыльных тропинках далёких планет» и даже напел. Песня на стихи опального Войновича. Евтушенко тоже попал под горячую руку партийного самодержца.
Поздняев распорядился мне снять всё, что подчёркнуто красным: цензор звонил генералу Каманину и с ним сокращения согласовал. Но Гагарин! По телефону он мне ответил, что Каманину позвонит сам, что не разрешит изменить ни строчки, что губы ему никто не заткнёт, и к чёрту моих цензоров! Часа не прошло, как интервью уже было завёрстано в газетную полосу. Гагарин! Вот по мне - так он и есть крылатая душевность России. Без всякого пафоса. Марягин продыху не давал. Подай ему социалку, зачинателей всесоюзных починов, людей труда! Вот кому мы должны тащить культуру. Он сам мечтал о своём великом почине. И один раз меня ошеломил грандиозной своей идеей. Вкратце так: утром, скажем, в 8.30 надлежит мне присесть с Ярославского вокзала на электричку, запомнив непременно, в какой я сажусь вагон, и, пристроившись на лавке, открыть книжку (он мне в руки сунул Чехова) и приняться "впитывать глазами" - вслух. Люди прислушаются. К ним присосединятся и другие. А мы читаем - громко, с выражением, и люди начинают вникать, даже смеяться. И так - до Загорска. Там перекусываем и едем таким же образом в обратную сторону. На всё про всё четыре часа. А в час мы уже на рабочем действе (вернее - вы). На следующий день - то же самое, продолжает Марягин. Едете во что бы то ни стало в то же время и в том же вагоне. Смотрит на меня - дошло ли? И шпарит: неделя, месяц, уже прочитано пять-шесть умных книг - им, труженикам, старым и малым, уже нашим близким знакомым. И кто-то из них, скорее всего из молодёжи, подхватит наш почин (вот оно - ключевое словцо!), и будет ехать и уяснять текст уже в другом вагоне. И мы расскажем в нашей газете о нашем скромном почине. И движение «Читаем вслух» перенесётся в другие поезда и электрички, во все края и веси, оттого что нашим людям и читать-то некогда, а в этом месте - сиди да слушай, набирайся ума-разума. Наш почин подхватит профсоюз железнодрожников... вас ждёт слава... но вы тогда обо мне и не вспомните... Мне было его жалко, жалостно и сейчас. Но тогда я смекнул, что буду колесить туда и обратно, туда и обратно. Дня два, а то и три. Сидя дома у телевизора. И в начале дня отправился к Рубцову в общагу.
А у Коли беда. Накануне случилась у него драка, как помнится, с Анатолием Пчёлкиным. Разняли их братья Сафоновы, наш североморец Валентин и его брат Эрнст, грядущий редактор ЛИТРа. Запихнули бедолагу в его комнату, просили не выходить. Да не тут-то было! Ночью пьяненький Коля снял на лестничных площадках со стен портреты Некрасова, Пушкина, Гоголя, кого-то ещё, притащил великих в свою комнату, расстелил на полу чистую газету, на неё - бутылку, два стакана, хлеб, селёдку. И запировал в прекрасной этой компании, и чокался с каждым из них, и заснул, как будто у них на коленях, - под портретами. Да кто бы посмел это сделать, помимо истинного художника, Поэта, того всадника, что уже «скакал по холмам задремавшей отчизны»?! Наутро в общаге шум, вызвали милицию, кто-то сказал, что видел в темное время суток бродящего по этажам Рубцова. Его и замели. Сообщили в ректорат. И вот в настоящее время - отчислен из Литинститута, лишён общежития, на сборы - трёхдневный срок. То есть завтра. Коля был трезв и зол. Позвонили Соломатину, он врубился что к чему: надо, чтоб Коля привёз стихи. Схватили "агрегатину" и в редакцию. Мимо кабинета Марягина. Пусть думает, что я всё езжу туда-сюда.
К Поздняеву Рубцов вошёл один, его ждали. А Володя Соломатин уже искал место, куда бы возможно заверстать стихи. И недурственно бы с портретом. В секретариат они пришли сообща - повеселевший Коля и уж вовсе весёлый Поздняев: «А? Каков?» - и рассмеялся, и мы за ним. На столе у Соломатина авторский начальный вариант произведения с росчерком - «В набор». Вскоре мы узнали, что Главный позвонил Михалкову и Слуцкому, и что они дали обещание своё заступничество. Кажется, Рубцова тогда не допустили всё-таки к экзаменам. Но за несдачу зачётов, а не за нарушения правил социалистического общежития. Общагу ему оставили. А подборка его поэтических произведений в очередном номере «Литературной России» была прекрасной! С портретом или без портрета - не помню точно. Да и какая ныне разница. Меня тянуло в отдел литературы, - тот, что возглавила Галина Васильевна Дробот, а её замом вскоре стал прозаик, обширно образованный Владимир Кривцов. Его кумиром был Андрей Платонов. Г.В. Дробот сыграла огромную роль не только в престиже и становлении «Литературной России», но и в судьбинушке отдельных авторов, литсотрудников, в том составе и моей тоже. В ЛИТРе, окромя прочего и главного, с подачи членов редколлегии Л.А. Кассиля и Л.С. Ленча печатались иной раз и произведения, адресованные ребятёнкам (в основном литинститутовцев из семинара Кассиля) и всяческая смешная мелочь, словно бы привычных «уголков юмора». Вот и предложил я Галине Васильевне сформировать два полосных раздела - ребяческий и юмористический, в - тех, что собиралось бы всё оптимальное в этих жанрах, а печаталось попеременно, любой раздел через номер. Жизнь, что началась у меня с той поры, назову упоительной. Нередко и в том, подозреваемом смысле. Как у нас назывался детский раздел - не помню, да и существовал он только до моего шумного изгнания из ЛИТРа, с волчьим билетом в 70-м году. А другая полоса, «Чудак» (в память о М.Кольцове), жила ещё долговременно и пользовалась успехом, потому как Клуб 12 стульев предстал только через три-четыре года. Даже известная тогда «Неделя» не могла нам быть соперником. И всё же в первую струю расскажу о замечательных сочинителях и незабываемых людях, - те, что возникнули в литотделе благодаря Дробот, Кривцову и перешедшему к нам из отдела критики Володе Левину.
Во-первых - Мария Никифоровна Платонова, вдова писателя, подготовившая с Кривцовым редчайшую на то время публикацию Андрея Платонова. Это теперь известно, что Сталин на первой журнальной странице, над заголовком «В прок» начертал «Кулацкая сволочь!», а Хемингуэй назвал Платонова в ряду своих учителей. Да и не он один. «Платоновцем» тогда был и начинающий, безусловно, одаренный Саша Проханов, иной раз как снег на голову исчезавший, но возвращавшийся из своих хождений по дальней и близкой Руси с записями старинных песен, да и со всякой стариной. А вскоре печатался и его новоиспеченный рассказ. Исчезал - мы говорили «вышел в люди». Высок, черноволос, не на показуху аккуратен, начитан, дружелюбен. Все ему были рады. Многим он дарил свои, по большей части церковные картинки, сделанные цветными фломастерами. Мои куда-то затем пропали. Зато благодарю ему за знакомство с удивительной сказочницей Розой Хуснутдиновой, и всё, что она приносила, сей же час появлялось на детской странице. Проханову в отделе очерка, куда он был зачислен уже при Валерии Осипове, дали поручение чрезвычайное - на советско-китайскую границу, где грохотал боевой конфликт. Оттуда он передавал по телефону близкие себе репортажи - с пылу-жару, тревожные и лаконичные, с них начинали читать свежий номер. И всё же Проханов перешёл в «Литературку», начался Александр Проханов-репортёр, и случись что во Вьетнаме, Чили и т. д. - всего не упомнишь, он уже там. Виделись редко, хотя и спустился Проханов всего этажом ниже, но отдалялся от нас, да и от себя самого всё дальше, дальше... Кто ему давал выездные визы, кто инструктировал, было ясно и «ёжику в тумане». Цветных картинок, думаю, он уже не рисовал.
Но приезжали из Сибири Валентин Распутин, Александр Вампилов, Георгий Граубин, из Вологодчины - Василий Белов, из Краснодара - Виктор Лихоносов, Георгий Садовников (вспомните кинофильм «Большая перемена», первый совдеповский сериал по его повести); заходил и выбивавшийся по возрасту из вспоминаемых Виктор Астафьев (он учился на Высших литкурсах - были и такие!) - во всём талантливый, душевный и здоровый человек, любивший Колю Рубцова и его стихи, - они познакомились всё в той же общаге. И не случайным гостем был и коренной житель столицы Михаил Рощин с молодыми, свежими рассказами. У большей части из них вся оглушительная слава была ещё впереди. Но каждый, всякий из них сиживал в тесном, уютном кабинетике Галины Васильевны, куда набивались и все мы, а то и из других отделов тоже. Опустим приватность этих небезгрешных соборов. Важнее то, что доставлялось читателям и что в настоящее время стало исторической памятью, хранимой бережно в постаревших подшивках - попросту чудо! - у Вячеслава Огрызко, возглавляющего новоиспеченное поколение редакции «Литературной России». Кстати, по его телефонной просьбе я вот и пишу, завспоминавшись до бессоницы. За что ему, конечно, здоровенное спасибо. Но вернусь к своим баранам - к двум, прямо моим страницам. Детская - понятно, я к тому времени всё больше строчил стихи для детей, уяснял текст их на семинаре Е.А. Долматовского в Лит-институте, где и учился заочно, читал и товарищам в ЛИТРе, готовил в издательстве «Малыш» книжку. То есть был уже знаком и с молодыми детскими писателями, что и пригодилось. А «Чудак» проистекал из приличный начитанности, познания «сатириконцев» и пристальности к современным авторам - по предрасположенности ко всему нескучному. Хлопот хватало, но и радостей тоже. На детской страничке предстали - уже упоминаемая Роза Хуснутдинова, стихи и переводы Игоря Мазнина, Леонида Мезинова, авторские откровения талантливейших Юрия Коваля, Марка Тарловского, Сергея Козлова - его популярные сказки, например, «Как Львёнок и Черепаха напевали песню» или «Ёжик в тумане» - всё было в первый раз здесь, в «Литературной России», а уж вслед за тем разлетелось по всему свету. Феликс Камов, напечатавший у нас детские рассказы, познакомил меня со своим соавтором по юмористике Эдуардом Успенским, мы их издавали и в «Чудаке». Тогда было странное, необъяснимое для меня и сегодня явление, еле-еле ли не мода - на общее сочинение парами именно юмористики: Камов - Успенский, Арканов - Горин, Хайт - Курляндский (основные авторы «Ну, погоди!») - это только самые значимые, двуфамильные авторы, чьи произведения появлялись в ЛИТРе. А сколько было их подражателей - не берусь даже сосчитать, а упоминать не стоит. Лучшие распались, каждый из них и в текущий момент на слуху. Успенский - мой товарищ и поныне, как и Серёжа Козлов. Уже первые его стихи, которые были так веселы и гармоничны, что без затей не могли не сделаться радостными мультяшками, к примеру, «Пластилиновой Вороной». Через какое-то время опосля нашей публикации Эдик принёс мне в редакцию рукопись повести о Чебурашке и Крокодиле Гене. Сказать, что мне она понравилась - как нифига не сказать. Показал Дробот, она посоветовала сразу ехать к Льву Кассилю в Переделкино, за ним - последнее слово. Да словечко его и поистине оказалось для нас последним: он согласился только на публикацию отдельных глав в одном номере, а не в двух-трёх с продолжениями, на что Эдик ответствовал упрямым отказом. А потому что не издал ещё ни одной книжки! И долго его не издавали, выручала мультипликация. А теперь его кукольных Чебурашек собирают ребятня во множестве стран, и даже великовозрастные олимпийцы.
Вижу, что не упоминаю тогдашних классиков, хотя без них наш ЛИТР не обходился, разумеется. Перечислять их бессмысленно, порой они были обычной необходимостью. По старой журналистской колее высчитываю, не чрезмерно ли разлетелся, да нет в руке привычной некогда железки - линейки строкомера. А всуе и без затруднений поминать, скажем, наезд Анны Ахматовой в нашу редакцию или приход Александра Исаевича Солженицына - занятие пустое, тут нужен отдельный рассказ. Да и что ни на есть памятливый из нас Владимир Кривцов имеет возможность о многом ещё поведать, восполнив не только мои пробелы. Вот он-то истинный архивариус той «Литературной России». Из еженедельника я вылетел пробкой, но только такой, что выбивается ладонью по тыльной сторонке бутылки какого-нибудь портвеша в три потрясения на лавке Цветного бульвара, прямо перед глазастыми окнами прежнего издательства. Выговоров я нахватал немало. И теперь сознаю - целиком заслуженных. Недоразвитый чёрт меня дёрнул до последнего задержать крамольный по тем временам очерк Арканова, которого привечал и сам Поздняев. А номер был новогодний, из руководства в редакции - уже только ответсекретарь Наум Лейкин. Задержал я краткий опус нарочно, а как гром среди ясного неба в последней спешке проскочит. И проскочил бы, если бы не цензор. Я уже смылся, Лейкин нашёл замену из моей папки. Мне с Новым годом - строгача. Но обернулось хуже. Копию рассказика я передал одной нашей сотруднице, а она его втихаря перепечатала, давала читать и другим. Другие - тоже. И пошло по кругу по всей Москве. И вскоре вызвали меня в отдел кадров, где не оказалось ни одного сотрудника, а был обычный человечек Оттуда. Туда я и попал впервинку на заметку, в досье. Всё же, видимо, Константин Иванович за меня где-то там поручился, вряд ли по-другому меня бы оставили в редакции, да ещё на прежнем месте. Второй потрясение по дну бутылки - отказ голосовать на общем собрании за резолюцию Союза писателей РСФСР по предлогу чешских событий и воззванию чешских деятелей культуры к народам мира. «Не слушайте его, он же пьяный!» - защищала меня перед представителем Союза Егором Исаевым партийная вождиня редакции, бессрочный мой благодетель Г.В. Дробот. Не стал голосовать и Володя Левин. Воз-дер-жались, всего-то. Но Володю дали расчет «по сокращению штата». Меня же и на сей раз пронесло. Но когда я поссорился с зав. инфой Л.Б., тут уж меня никто от Поздняева не дать в обиду не мог. Да и накопилось у него, уяснить можно. В рабочий книге было записано «уволен по статье» не помню уж какой, не дающей права трудиться в средствах массовой информации. Книжку с этой записью из отдела кадров забирать не стал. За ненадобностью. Ну и вон из редакции на все четыре стороны. А по сторонам друзья. И спасительная молодость. Почти пятьдесят годков тому назад.


Юрий КУШАК
Юрий Наумович Кушак появился на свет в 1936 году в Москве. Окончил Литинститут. Первый сборник поэтических произведений «Пазори» выпустил в 1961 году в Мурманске. Составитель 50-томной антологии сатиры и прикола России 20 века, вышедшей в издательстве «ЭКСМО».