ЮРИЙ АРХИПОВ ОЦЕНИВАЕТ КНИГИ laquo;ЛР raquo;
В начале 1989 года я впервой приехал в Западную Германию. Общество Гёте поселило меня на семнадцатом этаже университетского общежития в Кёльне. В квартирку, из которой только что выехал, как мне сказали, «ваш коллега Олег Михайлов».
И вот в двухтомной антологии «Литературной России» я нахожу краткий опус «коллеги», в котором даётся абсолютно верное изображение и этой неуютной квартирки, и вида за окном, и некоего ошеломлявшего нашего брата, нечеловеческого преизобилия товаров, вывороченных из каждого магазинного чрева на улицу.
Видимо, у юности есть родные для себя превосходства (вспоминаются с трудом!), при всем при том с годами накапливается гигантских размеров материал для всякого рода сладостных узнаваний. Вот и многие из включённых в двухтомную антологию рассказов я, помнится, впервинку уяснял текст в самой газете - другие так ещё школьником. Газета тогда стоила копейки и продавалась в любом киоске - были же времена!
Время просеивает, прибавляя или убавляя каждой публикации баллы. «Алёша Бесконвойный» Шукшина, с лёгким удовольствием прочитанный мною в январе 1973 года в электричке (ехал к себе в Реутово), в настоящее время уже признанная классика, и воспринимается в позлащённом ореоле - что-то данный факт к непосредственной оценке читателю "всю дорогу" прибавляет: памятливое сознание вербует.
На имена двухтомник богат; в этом отношении, окромя эмигрантов, к стоящим литераторам отнести реально было бы из недостающих не значительнее десятка. Есть и патриархи, уцелевшие к началу шестидесятых: Лидин и Нилин. Есть уроженцы двадцатых годов, добившиеся широкого признания: Нагибин, Астафьев, Максимов, Носов, Проскурин. Но ключевой костяк избранной прозы составляют те, кто появился на свет в роковые тридцатые: исторический катаклизм породил почему-то богатую и жизнестойкую поросль. «А вот живёт же братия - моя честна компания!» - как распевал Высоцкий.
Так называемые «деревенщики» качеством преобладают. Вот и когда Солженицын возвратился на родину, он выделил шестерых из них. (Все они куда более чем известны, и в собрании «Литературной России» представлены.) Список был отобран ещё раньше соборной критикой, мэтр его только одобрил. Если бы у него было время исследовать весь пласт соответствующей прозы самому, он наверное его, сей список, расширил бы. Личутин, Лихоносов, Потанин, Уханов, Юровских, Сукачёв, Краснов, Екимов, Фёдоров ежели и уступают «обойме», то только степенью раскрутки. Во всяком случае, представленные тут их рассказы - несомненные перлы художественности, незаурядного реалистического письма.
Но и «городские», как показывает их нам двухтомник, не лыком шиты. И Нагибин, и Аксёнов, и Проханов, и Курчаткин, и Афанасьев, и Ким, и Евсеев, и Юрий Козлов, и Крусанов, и Трапезников, и Сенчин, и Мамлеев, и Горланова, и Геласимов - также изрядные мастера.
Оставляет надежду на грядущее и молодёжь - Гуцко, Маранцева, Зоберн.
Словом, состав удался очень представительный. Представляющий безотложно и несколько поколений - от «дедов» до «правнуков», и самые всякие спектры художественных поисков внутри реализма.
Вообще, чем хорош реализм? Свои преимущества есть и у других направлений: модернизм подведёт своего читателя к самым безднам человеческого существования, авангард позволит насладиться «остранёнными» гранями слова, постмодернизм подарит вероятность «постебаться» над всем и вся - тоже всё отрада немалая. Но только реализм позволяет протянуть ещё несколько жизней, помимо нашей собственной. И что могет с этим сравниться?
Между оттепелью и смутой. Антология рассказа. 1958 - 2007. - М.: Литературная Россия, 2007.
В чём магия славно написанных книг? В том составе и литературно-критических? Проглатываешь их с интересом, более того, если мысли и тезисы, в них изложенные, принимаешь не целиком. А то и не принимаешь вовсе.
Ещё одно подтверждение того, что как в литературе, и в искусстве вообще, намного важнее, чем что. (Будь иначе, «Битва народов» Мемлинга котировалась бы у историков предмета куда выше, чем какой-нибудь «Стул» Ван Гога, при всем при том на деле-то всё обстоит иначе.)
Роману Сенчину этакий подход вряд ли близок. Он в своём взгляде на литературу идёт скорее от жизни, чем от Слова. Литературоведение в его исполнении походит на что надо темперированную социологию. Где герои нашего времени, вопрошает он, дайте реальности, доставьте не филологических каких-нибудь удовольствий, а осязаемых ощущений «нового» (?) реализма.
Дело Белинского-Писарева, похоже, у нас живёт и как и прежде процветает. Вот и красноустый Лев Аннинский всё выстраивает «засадные полки» из второстепенных стихотворцев - повоевать больно хочется, к штыку приравнять перо. Вместо того чтобы - вот, представляется, была бы проблема критика - разъяснить читателю, как, какими тропами вскарабкаться ему от второстепенных промежутков к вершинам, а то потому что искусство длинно, а житьё коротка.
Да, добились изрядной высотки в своих «чеченских» вещах и Александр Карасёв, и Аркадий Бабченко, хвалимые за сиё и Сенчиным, но не к расширению плацдарма, по-моему, звать их нужно, а к продвижению наверх. От участка Бакланова - Бондарева через перевал Астафьева - Носова к пику Константина Воробьёва или нисколько Андрея Платонова («Возвращение»).
Роман Сенчин - участник беседы здравый и знающий, от его резонов не отмахнёшься. И прав он, тысячу раз прав, конечно, - чем больше житухи в словесном произведении искусства, тем оно лучше. Вот только не сохранима сия самая житиё без хрестоматийно поминаемого, но так тяжко осуществимого магического кристалла. Судить искусство по законом самого искусства - не к этому ли призывал нас и Пушкин? А жизненность в её социальной конфликтности, историческая событийность, идеология с пневматологией духовидческой какой-нибудь тоже входят, разумеется, в универсум художества, только доступ к ним один есть рациональный и адекватный - через эстетику.
Не знаю, возможно ли крестить таковой подход «филологией». Роман Сенчин пишет, как будто у нас в настоящий момент перепроизводство «филологических» романов, то есть как будто как искусственных, в пробирке зачатых, от семени Набокова взятых. В качестве примера он приводит пространную цитату из Славниковой, да ещё нахваливает эту женщину, признавая, что она, де, «создаёт истинные авторские откровения искусства в художественной литературе, пишет изысканно, виртуозно передаёт переживания героев, психологические тонкости» (стр. 154). Да только приводимая им цитата в полстраницы ни черта этого не подтверждает. Растянутое и дряблое при всей натуге описание, лишённое внутреннего темпа и какой-либо экспрессии. Я тогда уж поискал бы чего-нибудь в романах-эссе Шишкина или Гольдштейна. Или ещё лучше - в эссеистике (зачем тут романы?) Галковского, Гачева, Евг. Головина, Гиренка (все родные наилучшие эссеисты в настоящий момент почему-то на «Г», как у германцев в своё время вожди).
Да и сам Сенчин в «рассыпанной мозаике» своей местами филолог тот ещё.
К тому же он и прозаик испытанный, жадный к деталям нового, постоянно обновляющегося времени. Поэтому советы его авторитетны, хотя и взывают, как всегда, к личной проверке. Так и надлежит быть, данное и есть активная житуха литературы. Ещё Лев Толстой учил: без заинтересованности к текущей словесности не освоишь толком и великие памятники литературы. Ибо, как пишет и Сенчин, «литература тем и жива, что время движется и являются свежеиспеченные детали, мелочи, особенности» (стр. 55).
Их, этих свежих деталей, преизрядная россыпь в его мозаике.
Роман Сенчин. Рассыпанная мозаика: Статьи о нынешней литературе. - М.: Литературная Россия, 2008
Вот весьма нужное издание. Писателей, сегодня пишущих, великое множество, а изрядные писательские энциклопедии дают сведения, как правило, только о почивших. А Вячеслав Огрызко представляет в своём Словаре авторов даже начинающих, если только они, по его мнению, взяли старт довольно громко или обещающе.
Словарь этот не столь литературоведческий, сколь биографический. Его можно уяснять текст как художественное произведение, в подавляющем числе случае - как драму писательских и элементарно человеческих надежд и разочарований. От взгляда феноменально осведомлённого критика не ускользает ни одно карьерное поползновение кого-либо из его героев, ни один рывок к материальному преуспеянию. Но удивительное дело, оценка самого творчества того или иного автора - пускай и краткая, но вечно чёткая и радикальная - до такой степени логично выводится из фактов его жизнеописания или соотносится с ними, что в подавляющем количестве случаев не вызывает никаких возражений. К примеру, «герой войны», каким хотел предстать в своих поэтических произведениях «плакатный» Межиров («Коммунисты, вперёд!»), «по жизни», как говорится, был трусоват и уклончив, и это-то, как показывает Огрызко, обрекло его в финале концов и на творческие поражения. «Жизнь и стихотворность - одно», как говаривали в старину. Или «Поэзия - она живёт, как мы» - как назвал выпущенную им антологию всё тот же Огрызко.
Выполнена работка без всякого академического занудства. Автор ведёт в каждой главе активный и откровенный разговорчик о житухе и творчестве своих сколько-нибудь успешных или без затей заметных коллег. Практически в каждой статье он приводит отзывы о них других критиков, скрупулезно проработав для этой цели горы прессы. И без малого завсегда он корректирует сии отзывы своими оценками - спорит или соглашается с ними.
Другое дело, что складывается такое (весьма спорное, конечно) впечатление, чисто все до единого авторы возводят свою жизнь по одной колодке - все хотят карьеры и денег, ранее всего. Но это, скорее всего, не мания составителя, но специфика нашего времени с его культом фавора и преуспеяния, свойственным всякому «потребительскому обществу». Подобной «уравниловкой» мотивов творчества несколько страдает, как представляется, и теория рецензируемого труда. Всё-таки оптимальные литераторы испокон века творят не для цели (славы или обогащения), а потому что что подчиняются внутреннему категорическому императиву. Они-то станут писать, если даже им вообще перестанут платить. Поскольку принадлежат к типу людей, обитающих не для чего-то, а оттого что - потому как что в них посеяно семя, - то, что всё одинаково прорастёт, в силу того что что в уста их вложен, как говорили в старину, «божественный глагол». Или всё сейчас так изменилось, что тот традиционный тип литератора вымер как мамонт?
Может быть, и так. Во всяком случае, Вячеславу Огрызко виднее. Читатель и юзер его пособия не сможет не изумиться его доскональному знанию подноготной на практике всех писателей, чьи имена нынче на слуху. Выразительны и меткие наименования глав, в иных случаях прямо-таки пригвождающие «подследственных», нанизывающие их, трепыхающихся, будто булавкой в этот большой и пёстрый гербарий. «Гувернантка российского феминизма» (Мария Арбатова), «Багаж из старых анекдотов» (Аркадий Арканов), «Ошибка Твардовского» (Константин Ваншенкин), «Бунт глянцевого персонажа» (Дмитрий Воденников), «Не верьте подхалимам» (Владимир Гусев), «Угадать партийный курс» (Леонид Зорин), «Не докарабкавшись до вершин» (Владимир Костров), «Человек с ружьём» (Андрей Немзер), «Крамола смиренной послушницы» (Олеся Николаева), «Игра в историю» (Эдвард Радзинский), «Драйв и слабость казанской сорви-головы» (Анна Русс), «Комсомольские активисты переквалифицировались в психоаналитики» (Мария Юденич) и прочая, прочая. Поразительно, но практически всякий раз - не в бровь, а в глаз.
Это уже второй выпуск Словаря Огрызко. Двумя годами прежде состоялась презентация первого тома. В нём было больше ярких «генералов» от литературы, хотя субординационная раскладка по рядам-томам не соблюдается строго. Остаются ещё и настоящие зубры, ждущие описаний пристрастного, но в целом объективного оценщика, - и писатели-стихотворцы (Зульфикаров, Алейников, Ерёмин, Смертина, Кекова, Кенжеев, Гандлевский, Цветков), эксперты в области литературы (Бочаров, Палиевский, Урнов, Небольсин), и ведущие эссеисты культурно-философской складочки (Гиренок, Микушевич, Нилогов, Вайль и Генис, Дугин, Эпштейн), и Е.Головин с группой последователей, адептов Традиции, сплотившихся кругом альманаха «Волшебная гора», и целые рати переводчиков, из - тех, что постоянно можно остановить свой выбор самых серьезных и креативных.
Словом, и в последующих выпусках нас ждёт много интересного. Что не могёт не радовать - потому как это крайне живые и нужные книги. То есть те, из которых можно выудить узловой в нашем деле указатель: что в настоящее время надо и что не необходимо читать.
Огрызко В. Кто в данное время делает литературу в России. Выпуск 2. - М.: Литературная Россия, 2008
Опубликовано: 16 января 2009