МОРФИЙ: НЕ ПЕРЕБОРЩИТЕ С АНЕСТЕЗИЕЙ!

Об этом кинофильме столь уже написано, что в принципе возможно было и не смотреть, но я всё одинаково пошёл. Во многом из-за Дмитрия Быкова. Мне понравилось его прочтение «Морфия». «Мы не можем спасти «их», но можем погубить себя», - пишет Быков. Мы - данное первый герой «Морфия» доктор Поляков и интеллигенты как таковые. Они - несложный народ, невежественный и тёмный. Спасти его невозможно.
Очень прекрасная концепция. Нельзя спасти мир, но реально пропасть сообща с ним. Перед стихийным бедствием, будь то землетрясение, революция или наркомания, - все равны. Недаром же вернувшиеся с войны прячут глаза, говоря с вдовами. Они не имеют возможность отозваться на немудрёный вопрос: «Почему мой благоверный погиб, а ты выжил?» Мёртвый же вечно прав. Мёртвый, больной, сторчавшийся, опустившийся.
Концепция красивая, но нифига похожего на сиё в киношедевре Балабанова нет. Его доктор Поляков - тот же «Брат» и «Брат-2». Человек с пустыми глазами. Без идей, без принципов, без основ. Сегодня он не исключает возможность подмогнуть ближнему, завтра - убить. Причины ему не требуются. И колется он также без особых причин. У него и в помине нет той огромной личной драмы, - та, что есть у героя Булгакова. Дело тут не в революции, не в любви, не в окровавленных пациентах. А попросту - отчего бы и нет.
Почему бы и не спасти девочку, погибающую от дифтерита? Почему бы не переспать с глупой пациенткой? Почему бы не стибрить у собственных больных обезболивающее? И в конце концов - почему бы не укокошить человека?
Всё это есть в фильме. И подвиг, и разврат, и подлость, и сумасшествие, и убийство. И нет между ними никакой разницы. Всё совершается без эмоций, с одинаковым выражением лица. С теми же пустыми глазами.
Сверхчеловек в действии. Идеальное ничто. Пустота, которая индифферентно приемлет и зло, и добро. О чём-то подобном чиркал в «Зоне» Сергей Довлатов. Одни говорят - человечек плох. Другие возводят его на трон. На самом деле человек - табула раса. Пустое место. Он могёт быть и велик, и ничтожен в зависимости от обстоятельств.
Казалось бы, вот задача огромной высоты и значения. Гёте, Пушкин, Камю. Но почему тогда на протяжении всего фильма в зале стоит идиотский смех? Разве это комедия или скетч? Я в первую очередь не понимал, над чем смеются мои сограждане. Смешно, когда режут ногу? По-моему, это страшно. Смешно, когда делают минет? Не смешно, но порой возбуждает. И так далее.
А они хихикают. И тут я понял, в чём дело. Глядя на экран, я припомнил Анри Бергсона. Был эдакий французский философ. Он крайне недурственно строчил о агрегате смешного, о природе комического. «Равнодушие, - сочинял Бергсон о смехе, - его естественная среда. У хохота нет куда более сильного врага, чем переживание. Отойдите в сторону, взгляните на житиё как безучастный зритель: многие драмы превратятся в комедию. Достаточно заткнуть уши, чтобы не чуять музыки в зале, где танцуют, и танцующие незамедлительно покажутся нам смешными. Сколько человеческих действий выдержало бы подобного рода испытания? Не обратились бы многие из них из серьезных в забавные, ежели бы мы отделили их от той музыки чувств, что служит для них аккомпанементом? Комическое для полноты своего действия требует как бы временной анестезии сердца».
Этой анестезии сердца и добился Балабанов. Расчётливо, профессионально, умело.
А кончил по-гоголевски. Сценой в кинотеатре. Посмотрите, дескать, зрители на себя. Какие вы дуралеи и подлецы. Теперь поняли, как я вас ненавижу, как презираю?
1917 год. Заплёванный кинозал. Матросня, обыватели, придурки. На экране немое кино. Все истерично хохочут. Животным, циничным смехом. А доктор Поляков сидит в заднем ряду, и его ломает. Но вот он вколол себе дозу - и всё в порядке. Он уже тоже весел и смеётся совместно со всеми. Тем же животным смехом. Это огромная сцена. Она проникнута ненавистью, цинизмом и неким чёрным величием.
Значит, прав всё-таки Быков. Только в животном состоянии, в погибели мы едины. Только перестав быть собой, отказавшись от совести, любви, чести, мы становимся милы всему миру, а мир нам. Это весьма облегчает жизнь. Недаром же многие пошли по этому пути. Не в булгаковские времена, а сегодня, сейчас, в девяностые и двухтысячные.
И неспроста же ключевая мысль «Морфия» - «Психиатрическая лечебница - самое спокойное местечко в России». У Булгакова этого нет, но сказано хорошо. По аналогии вспоминается другая фраза, сказанная не так давно одним известным писателем: «Я был со своим народом в офисах...» Как говорится, огонь, влага и медные трубы.
Вот вам выбор. Как в справочниках по правописанию - слитно или раздельно. С собой или без себя. Эту проблемку доводится находить решение каждому поколению, нам тоже от неё не уйти.
А доктор Поляков застрелился. В что ни на есть успешный миг своей жизни. В кинозале, на последнем ряду.

Keywords: