НЕ ЛГИ СЕБЕ!

Октябрь 1985 года.
Мне только что исполнилось 22 года. Я завершил Уральский Политехнический институт. Публикуюсь в местных свердловских прессе «На смену», «Уральский рабочий», «Вечерний Свердловск» и так далее Больших писательских журналов два - «Урал» и «Уральский следопыт», но туда не берут, - вирши не те (нет о Ленине, об «опорном крае Державы», о мартенах и т. д.). Хожу в лит-объединение при газете «На смену». Там хвалят, там я практически «звезда». Но, конечно, мне, молодому, честолюбивому, «задумавшему о себе высоко», рамки местного лит-объединения узки, темы, обсуждаемые там, не интересны, поэтические произведения руководителя - стихотворца В.Сибирева сами по себе - откровенная графомания, хоть и издал он значительнее десятка книжек. А потому как нужно сооружать жизнь, избирать родной для себя последующий путь.
А незадолго до этого приезжал к нам в литобъединение столичный стихосложитель Анатолий Преловский, говорил некие речи о трудной судьбинушке поэта, о том, что надобно десять раз подумать, раньше чем дерзнуть объединять житьё с стихосложительностью и т.д. (но в двадцать два года подобные речи - не куда более чем брюзжание старого неудачника...) Потом мы все - по кругу "впитывали глазами" родные для себя вирши. И по окончании, когда все стали расходиться, он подошёл ко мне и сказал, что мне надо ехать в Златоглавую - в Литинститут, что тут я пропаду. Но мне необходимо было ещё отработать три года по распределению вслед окончания первого института.
Но в столицу я всё-таки постановил ехать. К какому-нибудь настоящему Поэту. А было-то их не так много. Незадолго до этого в книжном шопе мне встретилась ультракомпактная книга Юрия Кузнецова «Ни до времени ни поздно», только что вышедшая в издательстве «Молодая гвардия». И я тотчас самонадеянно решил, вот Он - тот Поэт, - тот, что должен меня понять. Каким-то образом отпросившись с работы (УНЦ Академии наук СССР), я поехал в Москву, благо в ней у меня было навалом родни (бабушки, дедушка, отец, сестра). Разыскал Союз писателей и всеми правдами-неправдами выцыганил у секретарши телефон Юрия Кузнецова. И позвонил. В трубке раздался хрипловатый голос: «Слушаю».
- Юрий Поликарпович, я юной стихотворец из Свердловска, Сергей Соколкин. Я бы крайне хотел выказать вам близкое себе стихи...
После лёгкой передышки - ответ: «Но я вряд ли смогу подмогнуть вам в смысле публикации... А что вы вообще хотите?».
- Знаете, - поделился я излишне серьёзно, могёт быть более того, торжественно, - мне попросту необходимо, чтобы вы мне ответили, писатель-стихотворец я или не поэт. И стоит ли вообще мне этим заниматься. А то у нас в Свердловске и пишут не так, и публикуют другое...
- Приезжайте! - тут же последовал ответ.
И вот я на Олимпийском проспекте, в обыкновенном типовом доме. Поднимаюсь на лифте на пятнадцатый этаж. Дверь открывает моложавая славная нерусская женщина. Я подумал, что ошибся дверью. Но она, видимо "въехав" моё замешательство, улыбнулась и элементарно сказала: «Вы Сергей? Проходите, Юрий Поликарпович вас ждёт». Иду по коридору мимо кухни, с правой стороны вход в кабинет. Поэт сидит за столом, спиной ко мне, что-то пишет. Несмело вхожу. Он тут же разворачивается, испытующе оглядывает меня с ног до головы, хитровато улыбается: «Ну, привет, Соколкин, садись, рассказывай». Я стал что-то невнятно лопотать о трудной судьбине молодого писателя-стихотворца на Урале, о том, что никто нифига не понимает и не хочет понимать...
- Стихи принёс? - сурово спросил мэтр, безотложно переходя на «ты».
- Да, конечно, - ответствовал я.
- Давай.- И углубился в чтение, кряхтя и покачивая головой.
И вдруг, положив на столик стопку листков со стихами, вытаращился на меня немигающими глазами, помолчал и негромко сказал:
- Знаешь, литератор-стихотворец ты гениальный, но стихи у тебя покуда - говно.
Я сиживал ни жив ни мёртв, не зная, как реагировать, а Кузнецов продолжал:
- Правда, кое-какие из них возможно и необходимо публиковать здесь, в Москве, в журналах. Но они не принесут тебе славы. У тебя в то время как нет главного, основного, корневого стихотворения, за - то, что бы зацепилась критика и стала тебя поднимать. Вот у тебя есть задиристое поэтическое произведение «Критикам». Но завершение неправильное. «Моя фамилия Соколкин...». У стихосложителя - Имя!...».
Я тут же исправил (у меня сиё был как один из вариантов, но почему-то я его не решался поставить) и показал Кузнецову:
- Правильно, так хорошо, - заявил Юрий Поликарпович, - к тому же ты добавил «Я есть!», - оно ещё усилило смысл. Молодец. А костить будут, не обращай внимания, главное, пиши. И ни при каких обстоятельствах не лги себе! Пиши правду. И ещё у тебя есть строчка «Сдёрнуть с неба Большую медведицу и презентовать Свердловскому зоопарку». Свежий, дерзновенный образ. Но убери эпитет - «Свердловский». Это как-то провинциально... Да и ассоциации со Свердловым неприятные появляются... А вот стихотворение «У Вечного огня» мне понравилось. Строчка «погибших там, мне, в общем-то, чужих» - настоящая... Хотя затем ты поймёшь, что все они, отдавшие жизненность за Родину, тебе не чужие, а родные, - свои...
Я, кстати, в первой же своей журнальной публикации - в «Уральском следопыте» 3 за 1987 год напечатал данное стихотворение с посвящением Ю.П. Кузнецову.
- Галя, Галя, я прав, посмотри, - закончил Кузнецов разбор моих стихов.
Не знаю, почему, а узнать было неловко ни тогда, ни потом, свою благоверную Батиму он нередко называл Галей, налегая на мягкую кубанскую «Г». Мы ещё о чём-то говорили, но память избирательна и не сберегла всего разговора... На прощание Кузнецов подарил мне свою книжку «Русский узел» с весьма обнадёживающей меня подписью, которую через пару годков у меня стащили в общежитии Литинститута, в который я поступил в 1987 году.
Уже в дверях Юрий Поликарпович мягко пожал мне руку и сказал: «Как только напишешь что-нибудь значительное, жду тебя у себя. Звони и приезжай!».
Я окрылённый вылетел на улицу, - светило светило веселей, небеса было голубее, снег белее, а люди - все стали любимыми. И я несся к своему Олимпу по Олимпийскому проспекту от русского стихотворца Юрия Кузнецова.
Второй раз я приехал к Нему через полгода, летом 1986 года. За месяц до этого из поездки в Первопрестольную возвратился отличный писатель-сатирик Саша Дудоладов, передавший мне, что он то ли видел, то ли слышал (сейчас не вспомню уже), что Кузнецов на своём вечере хвалил молодого поэта с Урала.
- Это он о тебе говорил, - ничтоже сумняшеся убеждал меня Саша, - а про кого ещё?!
- Логично, - сладостно-обнадёживающе ёкнуло у меня где-то внутри, но сомнения, открыто сказать, остались.
И вот я заново в Москве, на Олимпийском, 22. Жара, дышать нечем. Дверь сызнова открывает Батима. Увидела меня, нежно улыбнулась. Зашёл в прихожую, снимаю ботинки. А Батима говорит: «Тут Юрий Поликарпович на своём вечере - на вопрос, есть ли в текущее время младые даровитые поэты, отзывался о вас шибко хорошо, сказал, что есть на Урале один поэт, он вам всем ещё покажет...». В данный миг из дальней комнаты "нарисовался" Кузнецов и сказал то ли шутя, то ли серьёзно (я не понял), чуток даже смутившись: «Не слушай женщину, это я не про тебя говорил, это я про другого... Проходи». И зашёл в кабинет. Я за ним. А позади голос, без малого шёпот Батимы: «Про вас, про вас он говорил, я знаю, это он сегодня что-то...».
Юрий Поликарпович "впитывал глазами" мои стихи. А я алчно оглядывал полки с книгами, пытаясь запомнить, что читает поэт, чем дышит. На сей раз ему понравилось намного больше стихов, в основном - альковная лирика. Особенно выделил стихотворение «Из сентября».
Несколько раз процитировал строчку - «Спиною к лету раздеваются деревья, рассматриваясь в лужах сентября».
- Хороший образ, настоящий. Ты стал чуть-чуть смыслить психологию женщины, а это сильно существенно для поэта.
Увидев в другом поэтическом произведении строчку «Великий поэт конъюнктурит» завёлся: «Сейчас нет великих поэтов, без затей кой-какие хотят таковыми казаться, хотят, чтобы их так называли. Посмотри внимательней, почитай. И не лги себе! Никогда». Увидев стихотворение «Сирень», расхохотался: «Ну, ты и завернул... «С утра по радио сирень передавали»... Галя, Галя, включай скорее радио...» Спросил, не собираюсь ли я поступать в Литинститут. Я сказал, что собираюсь на следующий год, но есть "закавыка" с отработкой опосля первого института (кстати, с работы научные специалисты меня отпустили до окончания срока отработки, думаю, наука от этого только выиграла). Кузнецов сообщил, что в следующем году семинар стихотворности набирает Лев Ошанин, не Бог новость какой поэт, но поступать всё одинаково надо, чтобы быть в Белокаменной посреди таких же молодых способных людей. Нельзя, мол, вариться в собственном соку и т.д. Но меня уламывать не надо было. Я и так весь горел этим желанием и готов был возвратить за это на практике всё.
После поступления в Литинститут летом 1987 года я первым делом позвонил Юрию Поликарповичу. Сказал, что стал студентом. Он поздравил меня и пригласил к себе. Я тут же примчался. Дверь мне отворил сам Кузнецов. Устало проговорил: «Раздевайся, проходи». И пошёл на кухню. Я, как и в первые разы, пошёл в кабинет, но он окликнул меня и позвал за собой на кухню. Я зашёл. Там был ещё один человек, который очень смешно, как мне показалось в первейший раз, себя вёл. Он как-то неповоротливо суетился кругом Ю.П., как-то внимательно его опекал, хотя реально всё путал и делал не так. Каждое словечко он повторял раза по два-три, говорил живо и отрывисто. Ростом он был несравнимо ниже, чем Ю.П., но восполнял своё меньшее наличие кипучей деятельностью. Когда я вошёл, он замолк и вопросительно кинул взгляд на Кузнецова. Тот нехотя раскрыл губы и произнёс как-то вяло: «Это свой, при нём можно». И приземистый человечек (а оказался он литератором-стихотворцем Олегом Кочетковым) продолжил с вдохновенным возмущением разбивать некоего неизвестного мне функционера СП СССР. На столе стояла пятилитровая банка с пивом, - та, что очень одним духом закончилась. Появилась вторая. Я чувствовал себя как-то неловко: сижу с огромным поэтом, молчу, разговорчик идёт непостижимо о чём, - давайте хоть пиво разолью. «Разливай»,- говорят уже хмельные голоса. И разлил. Мимо кружки. Прямо на пол. Попало и на Ю.П., и на Олега. «Ах ты Господи! - сказал Олег и продолжил обличительный монолог. Я вскочил виновато, чтобы вытереть. Но Кузнецов сказал: «Сиди, я сам». Неторопливо взял тряпку, как бы раздумывая, что с ней делать, и неторопливо стал протирать стол и пол. А Олег всё говорил, ставил кого-то на место. Так я и запомнил то посещение: Кузнецов в мокрой одежде с тряпкою в руках и Кочетков, ниспровергающий какого-то неизвестного мне функционера.
Будучи ещё студентом первого курса Литинститута, я очень подружился с семьёй поэта Бориса Примерова. Часто бывал у них дома, рядом дружил с их сыном Фёдором. И помню, как-то позже прочтения моих виршей поэтесса Надежда Кондакова, благоверная Бориса Терентьевича, поделилась мне очень важную вещь, о которой сам я, бывший провинциал-свердловчанин, до этого не знал, хотя смутно подозревал, догадывался, удивляясь, ходя по редакциям, отчего мои стихи - даже когда их хвалят, не берут. Из «Нашего современника» меня отсылали в «Литературку», а оттуда - вспять в «Наш современник». Так вот она, узнав, что моими любимыми стихосложителями являются Есенин, Маяковский, Васильев и Пастернак, несть числа удивившись такому набору, сказала: «Сергей, вам будет очень тяжело в литературной среде, вам всё время придётся бороться, вы не будете подступать ни в какие писательские обоймы. Правым, либералам, вы не подойдёте из-за патриотического содержания стихов, а левым, патриотам-почвенникам, - из-за какой-то продвинутой, модернистской на их взор формы». (Помогло возникновение прохановской пресса «День-Завтра», куда такое формо-содержание вписывалось как невозможно лучше, но это было вслед - в 1992 году. Потом привыкли и стали печатать всё, или почти всё...)
И ныне я понимаю, что, вероятно, как раз этим я и приглянулся Великому, но очень уставшему от бытовой борьбы поэту, приглянулся, несмотря на некие явственные несовершенства тех моих стихов.
Ведь у Кузнецова - при явной глубинной почвенности и генном патриотизме - довольно модернистская форма изложения, которая во многом сближает его не с Рубцовым, Примеровым, Куняевым или Сорокиным, а скорее с ранними Вознесенским и Бродским (хоть он и называл второго вторичным, а первому вообще отказывал в принадлежности к поэзии).
Так же к реальным, а не фиктивным модернистам (то есть развивающим язык, письмо, а не шокирующим своим необузданным «Я») реально отнести замечательного русского художника и великого подвижника Илью Сергеевича Глазунова (хотя он ни за что не согласится с этим моим заявлением). А вот Малевич - не модернист, он немудрёно очень шибко переоценённое мёртвое квадратное гипертрофированное «Я».
Да, Кузнецов - модернист, не придумавший, но выстроивший близкий себе космос не на пустом месте, не в хаосе и разрушении, а на крыше, ежели так можно выразиться, засыпанного пылищей забвения - Мифа (и думается «Поэтические воззрения славян на природу» сыграли в становлении его мировоззрения в отдалении не последнюю роль).
Да, Кузнецов - гений. И в настоящее время это также понятно. Гений, как и Пушкин, не стихами, - «выход» хрестоматийных текстов, как у любого большого поэта. А есть у него, кстати, и обычные стихи.
Гений потому, что сотворил свой мир, свой образный ряд, свой язык, свою интонацию, по которой его немедленно можно отличить от других стихотворцев и поэтов. Кузнецов соединил логику теперешнего бытового (типового) языка с практически вымершими понятиями и образами.
Это язык, на котором говорил он один (подражатели не в счёт) и который в финале концов стал понятен не только пишущей, но и читающей братии. Люди свыклись и стали разуметь как естественное - этот симбиоз бытового с возрождаемым языком и мировоззрением наших предков.
Но человеческая жизнь, даже гениальная, излишне коротка для такого титанического броска в бездну. Как пересаженная из других мест яблоня будет расти, цвести, но плодоносить могет приступить только через какое-то время (если вообще начнёт). Но главное, что дерево уже посажено, семя брошено...
Стихи у Кузнецова умные (разумные). Но лично для меня в его стихах, в особенности в любовной лирике, не хватает чувства, пронзительной открытости сердца. Многие стихи, философские в том числе, поражают своей практически математической логикой, они как бы просчитаны на несколько ходов вперёд. Он, как ладный шахматист, двигает фигурки образов, превосходно понимая, чего ему надо добиться, сочетая рациональное с иррациональным, высокое с низким.
Поразительно, Кузнецов, при всей своей несгибаемости, «олимпийскости», «богоизбранности» - не опасается быть слабым и смешным, как бы отдавая противнику (критику, читателю), одну из пешек (и все вместе кричат, что Кузнецов рифмует забавные юморные истории и делает это достаточно худо и неуклюже. Значит, он этакий же, как мы, человек со слабостями, стремящийся лёгкого успеха). Ан нет! Зачем ему это было нужно, ведает он один. Его творчество, его и законы. И следующим ходом у вас забираются и пешка, и ферзь, и король заодно... Стоит такое стихотворение, которое стоит десятков томов иных «классиков» (простите за каламбур)...
Но человеческое сознание инертно. Его надо ублажать, развлекать. В него надо мощью пропихивать нестандартные, свежеиспеченные на данный момент мысли, обороты речи. И Кузнецову повезло. Рядом с ним оказался эдакий «пропихиватель» - Вадим Валерианович Кожинов. Неизвестно, состоялся бы Кузнецов без Кожинова в полной мере или нет. Это вопросительный мотив в пустоту. Слава Богу, что он был. И мы ему за это благодарны. Жалею, что никто в текущий момент не хочет или не не исключает возможность брать на себя эту тяжёлую работу. Ведь неведомо ещё, чем она имеет возможность аукнуться в будущем, принесёт ли дивиденды... Многие выбирают только, как критик Б... констатировать факты наличия тех или иных персонажей, уже давнехонько отмеченных другими литераторами (чаще всего ещё советскими)...
И ещё Кузнецов был миссионером, бессребреником. А это явление в родные дни практически неповторимо. В нашенские дни - стяжательства, когда превыше всего стремление недурственно и пригоже жить. Все хотят получать на том, что они делают (и в этом, в принципе, нет ни черта плохого). А Кузнецов мог существовать выше обыденного, быть выше быта. Умел реально ТВОРИТЬ. Умел быть равным Творцу, Богу. И один Бог знает, каково это было ему и его семье...
Судьба поэта трудна не сама по себе, а потому, что она Судьба Поэта. Критик, физик, строитель в тех же условиях чувствует себя намного лучше (нервная организация менее расшатана, сердечность менее ранима, совесть может смириться с бытом). Ну подумаешь, - не печатают, зарплату не дают, руководитель -дурак... Займёмся чем-нибудь другим, сменим работу, затаим фигу в кармане. А поэт так не может. Ни поменять рабочую вахту (читай призвание), ни обитать с фигой (как с нелюбимой женщиной). Поэт прост, как народ, прозрачен и чист душой, наивен и простосердечен.
Ложь его убивает, один из основополагающих его принципов - не лги себе! Виктор Пеленягрэ, выпускник Литинститута - «маньерист» и автор нескольких обширно известных поп-хитов, - как позже выяснилось, не брезговал и плагиатиком побаловаться (то строчку украдёт, то четверостишие, то целое стихотворение), за что даже «маньеристы» перестали ему руку давать после того, как он выдал за свой - контент песни, исполняемой группой «Белый орёл» - «А в чистом поле система «Град»», на самом деле переделанный из поэтические произведения покойного товарища и коллеги по цеху Андрея Туркина. Украл он четверостишие и у Юрия Поликарповича -
нелепо заменив в нём пару слов. А не подозревавшая ни о чём Ирина Аллегрова исполняла песенку с украденным строками на разных «высоких» площадках. Когда она познала об этом, она была просто в шоке. Пеленягрэ же, а повстречал я его на одном из телефестивалей «Песня года», где исполнялись и мои песни, услышав мой недоумённо-возмущённый укор, как он может грабить чужие стихи, а тем более стихи известнейшего поэта, живого классика (на что он надеется, потому что это всё равно станет известно, он бы ещё у Пушкина своровал...), расхохотался по-барски фамильярно и сказал, что это не плагиат, а заимствование (как словно хрен слаще редьки... «Справедливости ради» надо сказать, что это оказалось не единственное его «заимствование» у Кузнецова. - С.С.). И добавил, Поликарпыч, мол, не обидится. А «Поликарпыч» поистине был в курсе об этом (здоровья, думаю, ему это не прибавило). Он всего только сказал мне: «Я даже не хочу толковать об этом. Счастья ему это не принесёт. Нет такого поэта. Кузнецов есть, а Пеленягры нет». Естественно, в суд он тоже подавать не стал, не тот уровень... Неестественно другое....
Где был Союз писателей? Почему Российское Авторское общество, созданное для охраны прав авторов, не сделало этого. Не отследило. Неужели так низок наполненный смыслом порядок госфункционеров от культуры? А ибо в творениях этого сочинителя (и не только в текстах песен, но и в текстах, опубликованных в книгах, в частности, в книжке «Как упоительны в России вечера», вышедшей в издательстве «Голос» в 1999 году под редакцией Т.Алёшкиной) «плавают» как у себя дома - несметные строчки Цветаевой, Есенина, Рубцова, Ахматовой, Пастернака, Гумилёва, Высоцкого, Тарковского, известных «дворовых» и авторских песен.
Удивительно, что Академия поэзии, возглавляемая замечательным стихосложителем Валентином Устиновым, приглашает откровенного плагиатора под родное для себя знамёна, заявляя в своих выступлениях, публикуя в своих альманахах. Неужели же помощники Устинова, принимая человечка в члены академии, не интересуются его «творчеством», не читают его стихов... Кузнецов, кстати, как повествовал мне Устинов, скептически отнёсся к созданию академии и не вошел в неё. Он был безусловно самодостаточен - в этом смысле.
Октябрь 1993 года.
После месячной отсидки (с 13 июня по 13 июля) в Бутырской кутузке «За хранение и ношение оружия» (я делал журналистское следствие о поступлении в Белокаменную оружия и... перестарался) я вновь вернулся к рабочем действе в газете «День», в которой служил с 1992 года. Общественный резонанс был достаточно высокий, о моём аресте "намарали" практически все либеральные и патриотические газеты, кто с сочувствием, кто со злорадством. И вот я еще раз работаю, пишу стихи, статьи, делаю инфо с известными художниками, писателями, космонавтами, деятелями Церкви.
И внезапно октябрьские события. Оборона Белого дома (мы, работники прессы газеты «День», несколько ночей провели в здании Парламента, описывая происходящее). Утром 3 октября грязные, голодные и «холодные» (в здании было отключено электричество) разошлись по домам - поесть, поспать, прийти в себя.
Вдруг днём звонок от руководства - незамедлительно приехать в бывший Краснопресненский райком КПСС, там собираются все «наши». Приехав, заприметил Проханова, всех «дневцев», главного редактора «Нашего современника», «Народной газеты» и многих других. Вокруг царило радостное оживление, суета. Все поздравляли дружбан друга, оцепление около Белого дома было прорвано, со стороны Крымского моста пришли здоровенные колонны «Трудовой России», омоновцы, привезённые из других городов и ещё вчера избивавшие прохожих у метро Краснопресненская и на подступах к Белому дому, побросали щиты и дубинки и скрылись в неизвестном направлении...
Но каково же было моё удивление, когда среди «газетчиков-трибунов» я заметил «мирного поэта» Юрия Кузнецова. Среди всей этой суетни он гляделся как слон в посудной лавке, не знающий, куда деть своё крупное тело. Физически, конечно, от него, как и от Бориса Примерова, не раз приходившего на баррикады у самого Белого дома, не было никакого толку, чем он мог помочь... Журналистикой не занимался, не строчил о сиюминутном. Но быть в сторонке он тоже не мог. Убивали его страну, его народ. И он был со своим народом, со своей Родиной. Потому что являлся яростнейшим государственником, державным строителем, имперским поэтом. И он был готов оберегать своё Отечество, свою великую Державу, называлась ли Она Советским Союзом или Российской империей. Суть-то у них одна. И супостат один.
После октябрьских событий, физического поражения оппозиции, разгрома газеты «День», над всеми нами, кто имел касательство к закрытой газете, к Проханову, навис полностью подлинный дамоклов меч. Добрые люди советовали нам какое-то время не только не бродить на трудовую вахту (которой, впрочем, в тот момент уже не было), но и вообще съехать из своих квартир, а ещё лучше из Москвы. Над Прохановым реально нависла смертельная опасность. И продолжалось это не день и не два. И даже когда была открыта свежеиспеченная газета «Завтра» (ничем, впрочем, не отличающаяся от предыдущей), в первую струю издававшаяся в разных городах России и бывшего СССР, ненависть к «красно-коричневым» и охота «либералов» «додавить гадину» (вспомните «интеллигентнейшую» Лию Ахеджакову) меньше не становилось.
Как-то скрыто исчезли несколько работников газеты, перестали печататься отдельные бывшие авторы (правда, "нарисовались" новые, значительно более боевые), трусливо замолчали некоторые политики. А стихосложительность жила. Стал бойцом «тихий лирик» Борис Примеров, вовсю громил врагов своим словом и стариковской палкой добрейший Николай Иванович Тряпкин, не умолкал поэт и подвижник Валентин Сорокин. И, несомненно же, не мог стоять в стороне от происходящего Юрий Кузнецов. И на страницах «Завтра» (и других патриотических изданий) возникнули его стихи «Что мы делаем, добрые люди», «Федора», «Где ты Россия, и где ты Москва?».
Всё произошедшее в октябре 93-го года ослепительно отразилось и лично на моей судьбе. Через несколько дней после кошмарного расстрела Парламента следователь Пустовалов по указу прокурора ещё «открыл» моё, давно закрытое «дело» (Проханова обкладывали со всех сторон). Но, слава Богу, и товарищи были. Письма в мою защиту и поддержку окромя свой газеты черкнули редактора «Нашего современника», «Литературной России», «Русского Собора», «Народной газеты», «Палеи», председатели Союза писателей России и Москвы, литераторы Виктор Розов и Владимир Солоухин...
И вдруг, как-то вечерком прихожу домой, раздаётся звонок телефона. Снимаю трубку: «Это Кузнецов. Сергей, я слышал у тебя проблемы... В общем, я тут кое-что написал. Немного, но, думаю, хватит. Скажи, на чьё имя надо писать?..». Я едва не заплакал, был очень тронут. Думал, ему не до этого, - ходит весь погружённый в близкие себе мысли о вечном, нетленном. А оттого что узнал, в тяжёлую минуту не поленился, не побоялся - написал. Да ещё и нашёл для меня тёплые, высокие слова, назвав меня «поэтом, одним из интереснейших в своём поколении».
Весна 1994 года.
У меня наконец-то вышла полноценная книжка стихов, изданная по тем временам просто шикарно - с многоцветный обложкой. (Помог в издании Московский интернациональный фонд содействия Юнеско. И лично - Зураб Церетели.) Я весь на подъёме, расположение хорошее. На трудовой вахте в газете тоже всё отлично: сделал несколько занимательных интервью. Напечатал в «Завтра» и других изданиях более десятка подборок стихов, обо мне "накропали" Тряпкин и Примеров в «Лит.России». В общем, житуха складывалась. К тому же удачно и совершенно завершилась моя эпопея с Бутырской тюрьмой.
Не бывает худа без добра. Жена меня до этого невпроворот раз спрашивала, почему у меня столь поэтических произведений о любви, а ей я не посвятил ни одного... Я неизменно отвечал, что ведь она рядом, я её очень люблю и у нас всё хорошо. А стихи рождаются страданием, переживанием. Вот и накаркал... За этот «Бутырский» месяц, в переполненной ворами и убийцами камере, где мы, не блатные, дремали по очередности на одной шконке (кровати) три человека, я "намарал" десять поэтических произведений о любви, посвящённых моей жене. Их тут же публично выпустили газета «Завтра» (пока я ещё находился в Бутырке), «Московский вестник», «Московский железнодорожник», «Наш современник» и другие издания.
Так вот, циклом любовной лирики «У меня на тюрьме» и открывалась моя книжица «Ангел в окровавленной слезе». Я с удовольствием дарил книжки своим друзьям, сослуживцам, коллегам-поэтам и т.д.
И вот как-то примерно редакции, а она располагалась тогда в СП России, я столкнулся с Кузнецовым. Он стоял у открытого окна под лестницей и как-то сосредоточенно-рассеянно (первое - по глазам, второе - по движению рук, стряхиванию пепла) курил. Он был хмур, может быть, не здоров. Я, забежав в редакцию, взял из стола книжку, торжествующе её поставил подпись и пошёл к мэтру. Он, беря книгу, лукаво улыбнулся и произнёс неторопливо: «Книжки во всю издаёшь, а вот у Тряпкина книги давно не выходили...». Я как-то растерялся, не зная, как на это реагировать. И молчал. Кузнецов постоял, помолчал тоже и, видимо почувствовав некоторую неловкость, примирительно сказал: «Да ладно, ладно, это я так, - и, уже открыв книгу, добавил: - К тому же у тебя тут предисловие Тряпкина...». И нежданно удивлённо-возмущённо: «А это что за наименование раздела у тебя - «У меня на тюрьме»... Разве это название для истинного поэта?! Ты что, уголовник?». Я «остолбенел», после этого приступил объяснять, что это, помимо всего прочего, образ нашего времени и т.д. На что он глубокомысленно, как всегда, заявил: «Не лги себе! У поэта не может быть такого названия. Разве Есенин или Блок могли так окрестить книгу?.. Уголовник...». И как-то безнадёжно, махнув на меня рукой, поэт неспешно удалился.
Апрель 1994 года.
Идём с супругой от метро «Краснопресненская» к ЦДЛу. Вечер, темно, холодно. Перед Садовым колечком встреча. Юрий Поликарпович. В пальто, без шарфа, белая рубашка, расстёгнутый ворот. Ветер развевает волосы. Как всегда, сосредоточен. Я дёрнулся к нему, но он уже узрел меня. Остановился и безмятежно заговорил: «Всё нормально. Мы тебя приняли. Поздравляю. Ты член Союза... - Потом помолчал и добавил: - Были какие-то против, говорили, нафига нам люди из газеты «Завтра», к тому же дебош этот с тюрьмой... Но я сказал, что основное - поэзия. А ты - поэт. И мы победили. Документы получишь в Московской писательской организации... Ну, пока...». У меня было впечатление, что он хотел ещё что-то сказать, но он промолчал, чуть-чуть ещё постоял, глядя на меня неким удивлённо-насмешливым взглядом. И пошёл - тревожный, замкнутый, сосредоточенный...
Прошёл год, может, больше. Мы снова с Ним встречаемся в Союзе писателей России около редакции. Кузнецов курит. Настроение, видимо, хорошее. Улыбается. Увидев меня, бегущего мимо, окликает: «Привет, как дела, газетчик?». Говорю, что нормально, чувствую некоторую неловкость, почти вину. За прошедшее время мы только один раз увиделись на улице, я ни разу не позвонил. «Вот, - делится размышлениями Юрий Поликарпович, по-воландовски блестя глазом, - хочу тебе книгу новую подписать. Издана она, конечно, не Бог весть как, но всё равно удалась хорошей...». Протягивает мне её и начинает разыскивать ручку. Я беру скромно изданную синенькую книгу, и в глаза мне разом бросается её название (надо сказать, что именно с подачи Кузнецова я, как, наверное, и многие мои сверстники, стал уделять особое, почти культовое внимание наименованию книг). Книга называлась «До свидания! Встретимся в тюрьме». Я даже застыл, в башке у меня закрутился вихрь бессмысленных мыслей. Надо было что-то сказать, сделать. Мне неожиданно стало безумно неприятно и даже немного жалостно себя. И я почти нахамил: «Вы что, Юрий Поликарпович, уголовник, в кутузку собираетесь? Что за название книги для настоящего поэта...». Кузнецов даже не сию минуту понял, что я сказал, как-то распрямился всем телом: «Что? Да ты...» И пошёл мимо меня, так и не подписав книги (единственной из пяти подаренных мне за всё время нашего знакомства)...
Май 1995 года.
Умер (повесился на своей даче в Переделкине) циклопических размеров российский поэт, мой старшой товарищ Борис Примеров. Все в шоке. Никто ничего не понимает. Ещё несколько дней обратно мы встречались, он приходил ко мне домой, уяснял текст мои стихи, показывал свои, одно посвятил мне («Микула»), как бы в отклик на мои стихи о Святогоре... Ужасное, ужасное горе. А тут ещё сия его предсмертная страшная нелепая записка, где он пишет, что во процессе сна ему появилась Друнина и предложила выпустить в свет стихи других людей под его светлым именем... И поползли слухи один глупее другого...
Через некое время мы в газете «Завтра» приняли решение посвятить Борису Примерову полосу. Я сделал небольшую «врезку» к его последним стихам, "нацарапал" стихотворение его памяти. И стал обзванивать его друзей, знакомых - русских поэтов. Кто-то уже сам принёс в редакцию трепетные, полные слёз, строчки о огромном поэте, нежном друге, о жуткой невосполнимой утрате. До сих пор не могу без слёз "впитывать глазами" воспоминания о Примерове Аршака Тер-Маркарьяна и Олега Кочеткова. С огромной теплотой вспоминаю отзывы о нём Валентина Сорокина и Виктора Кочеткова, Владимира Цыбина и Николая Старшинова, Марии Аввакумовой и Владимира Кострова. И я, естественно же, позвонил Кузнецову: «Юрий Поликарпович, вы же славно ведали Примерова, скажите о нём что-нибудь...». «Не хочу, - раздалось в трубке, - так не поступают... Я не буду изъясняться о плагиаторе. Он для меня больше не существует».
- Я от вас этого не ожидал, - сказал я и положил трубку.
На душе стало вдвойне тяжело. Но что сделано, то сделано... А ведь Кузнецов, само собой разумеется же, понимал настоящее величие и величину дара Бориса Примерова.
P.S. А что касается его якобы плагиата... Представьте себе Ахматову, Цветаеву и Пастернака, ворующих стихи у Пеленягры...
Потом мы ещё многократно встречались. В составе делегации Союза писателей России колесили осенью 1995 года в Рязань на празднование столетия величайшего русского Поэта Сергея Есенина. Помню там Владимира Бондаренко, поэта Валентина Сорокина, писателя Владимира Солоухина, Прокушева, Куняевых, Ганичева, Артёмова.
Помню, что Кузнецова, как и многих других, возмутило краткосрочное прибытие на русский торжественный день Александра Малинина (он отпел, получил денежки (или наоборот) и уехал).
Помню, пьяненькие (с писателем-стихотворцем В.К.), стоя в некий клумбе (уже в Константинове), возвращали по-военному честь кортежу прибывшего туда с помпой министра культуры России Евгения Сидорова, бывшего ректора Литинститута, за что были удостоены «их» благосклонной улыбки и рукопожатия.

Последняя встреча.
Конец весны 2003 года. Кабинет на первом этаже в здании «Нашего современника». Кабинет Юрия Кузнецова. Дверь приоткрыта. Захожу. Юрий Поликарпович сидит за столом, читает стихи и разносит их в пух и прах: «Ну, аль так пишут. Это же неграмотно...». Вокруг него, как цыплята вокруг курицы, сгрудились несколько человек, один подобострастно кивает: «Да, да, Юрий Поликарпович, вы правы, громадное спасибо, всенепременно исправлю, как я сам этого не заметил. Да, да, именно так. Это гениально!». Кузнецов, морщась, продолжает. Остальные чутко слушают и тоже кивают. Кузнецов, сказав очередную фразу, отрывает угол зрения от листа и, мягко торжествуя, развесело или напротив хмуро, если выбьетесь из сил толковать стопроцентно бесспорные вещи, оглядывает присутствующих.
- Нет, это никуда не годится. Иди переделывай, через год приходи. Человек благодарно берёт свою подборку и, прижимая к груди, благоговейно, как освящённый пасхальный кулич, выносит её и себя из редакции. Дальше очередность доходит до следующего и т.д. Почему-то мне показалось, что это его студенты с ВЛК. Может быть, я ошибся. Не знаю...
Увидев меня, Кузнецов нехотя кивнул и сказал: «Садись, жди». До сих пор жалею, что не записал всего этого разговора, точнее, поэтического разноса, устроенного Ю.П. своим молодым коллегам.
Когда завершающий из них ушёл, Ю.П. сказал: «Подожди, отдохну немного. Покурю». Закурил, затянулся, глянул в мутное небольшое окно, опять затянулся, затушил сигарету, длительно вминая её в пепельницу, помолчал и в конце концов произнёс: «Ну что, давай стихи». Я протянул ему большую подборку - на несколько журнальных разворотов, как мы и договорились с ним по телефону. Он взял, положил, подумал и спросил: «А о себе что-нибудь написал, где родился, что делал? И фото нужна...». Я достал из портфеля резюме и фото и подал Кузнецову. Фотографию он положил, не смотря, а вот резюме стал читать. И тут же, рассмеявшись, стал что-то из него вычёркивать: «Это нам неинтересно, это не для нас. Это к Ним... Лауреат телефестиваля «Песня года»... Песни исполняют Долина, Аллегрова, Буйнов... всего 45 человек... Да-а-а-а! Нет, нет, нет. Это нам не интересно! Это не поэзия...».
- Согласен, - ответил я, немножко смутившись, - но вы просили нацарапать всё о себе, что делал, чем занимался... Я и написал.
- Это нам не интересно. Нас интересует только поэзия, остального нет, прочее - к Ним...
К кому - к Ним, я мог только догадываться... Да и неужели это в тот момент было важно? Юрий Поликарпович уже активизировал уяснять текст стихи. Лицо его было серьёзным и усталым. Он читал стихи и складывал листы в две стопочки. Одни в левую, другие в правую. Вдруг, дойдя до вирши «Памяти поэта-друга (памяти Бориса Примерова)», он как-то сконфузился, сделал недовольную гримасу и сказал: «Я не уверен, что это надо публиковать. Примеров сделал очень плохую вещь...»
- Вы имеете в виду его смерть? - спросил я.
- Я имею в виду его последние стихи, точнее, как раз не его стихи. Говорят, он их украл...
- Я тоже это слышал, но стихов этих не видел. К тому же он как поэт в десять раз сильнее тех людей, у - тех, что он якобы что-то украл. Он немалый поэт. А то, что он сам "накропал" в предсмертной записке... Так может, просто путались мысли... Кто знает, что испытывает человек перед смертью. К тому же он и без этого черкнул уймище шикарных стихов...
- Может быть, может быть... - скомкал ответ Кузнецов, размышляя о чём-то своём, - ладно, нехай будет...
Через некоторое время дошёл черёд до поэтического произведения «Русский бомж», из которого Ю.П. предложил выбросить две заключительные строфы, потому как что в одной из них было слово на литеру «б». Я не страдаю пристрастием к подобного рода писанине и даже являюсь её противником, но тут, как говорится, задача обязывала. Кузнецов согласился со мной, но сказал, что всё же в уважаемом литературном журнале публиковать это не стоит. Вот в книге своей - пожалуйста. Если это тебе так важно.
Ну, отрезать, так отрезать! Очень ему понравилось стихотворения о Святогоре, «Берегиня» и «Люблю твой колокольный звон». И у нас уже насобиралась достаточно изрядная подборка - приблизительно на четыре разворота. Но в нескольких (порядка десятка) поэтических произведениях Кузнецов предлагал сменить некоторые мои строчки какими-то своими, «кузнецовскими», - нелепыми, на мой взгляд, в моих стихах.
Он мне доказывал, что так надо, а я говорил: Юрий Поликарпович, это ведь ваше видение, ваши строчки, они хороши в ваших стихах, а в моих будут выпирать. И вообще... В конце концов, - вспылил я после полуторачасового спора, - вы или берите, или нет. Я вас очень люблю и уважаю, вы мне очень многое дали, но я уже достаточно грамотный и как поэт, и как редактор, сам шесть лет стоял во главе стихотворностью вдали не худшего издания. Я вас выслушал, но предпочитаю соорудить по-своему, покинуть данные строчки такими, какие они есть. В общем, я «сам - сусам».
Вдруг Кузнецов взметнул на меня свои удивлённо-возмущённые глаза и как-то нелепо, не к месту, как мне показалось, спросил: «Что, на моё местечко претендуешь?!». После этого разговор уже, естественно, не ладился.
И я засобирался домой, оставив только те стихи, - те, что ни у меня, ни у Юрия Кузнецова не вызывали никаких вопросов. Подборка и так получилась размером в два с половинкой разворота. И вышла в десятом, октябрьском номере 2003 года. А в ноябре Юрия Поликарповича Кузнецова не стало.
Но я об этом познал неизмеримо позже и не проводил его в крайний путь...
Я нечасто с ним общался. Не "всю дорогу" так, как подобает с Великим Поэтом. И мне его очень сейчас не хватает. Выть хочется при мысли, что его лёгкое парящее перышко уже ничего больше не напишет.
Но и того, что уже написано, хватит надолго, на века, быть может, - на вечность.
22 декабря 2008 г.