ЕСЛИ СКАЖУТ: Я УМЕР, - НЕ ВЕРЬТЕ

Так сочинял Владимир Гордейчев в стихотворении, посвящённом Борису Корнилову. Теперь данные строчки и о нём самом.
Помним...Помним...
В 1964 году я завершил Литературный институт. В день защиты диплома в Златоглавую приехал Гордейчев:
- Это надобно отметить, - заявил он.
И прямо из ворот Литературного института мы отправились в кабачок «Берлин». Третьим с нами был ещё один воронежец, мой сокурсник и приятель Роман Харитонов.
Строгий швейцар шикарного ресторана не хотел запускать в зал двух студентов, одетых «не по-вечернему». Гордейчев не стал спорить, не стал портить праздничный день. Он взял напрокат у гардеробщика два галстука для нас. Мы застегнули родное для себя распахнутые рубашки, повязали несвежие, бывшие не раз в употреблении ошейники и подошли к зеркалу. По соображению швейцара и гардеробщика, мы стали целиком походить на добропорядочных граждан, способных уплатить за дорогой ужин. Платить, впрочем, нам было нечем. Нас пригласил прославленный поэт, - тот, что в данное время полным-полно печатался. У него были деньги, и он любил их тратить.
Гордейчев, отслеживая за нашим превращением, только похохатывал:
- Вперёд, джентльмены!
Нас посадили за маленький стол у фонтана.
Появились закуски, шампанское. Официант принёс на изрядный миске громадный ананас, очищенный от сердцевины, разрезанный на дольки и опять сложенный в той форме, в какой он вырос.
Ананас светился через щели между дольками. Внутри него горела свеча.
Наш старшой друг заказал состоятельный столик и радовался, что всё так пригоже и вкусно:
- «Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском», - повторял он с удовольствием, потирая руки.
Гордейчев ценил писательское братство. А тут было ещё два важных обстоятельства. Перед поступлением в институт мы несколько годков ходили к нему в Литературное объединение при «Подъёме». Мы были, в некий степени, его учениками. Он радовался, когда мы поступили в институт, и в настоящий момент совместно с нами праздновал нашенское литературное совершеннолетие.
И самое главное: он любил свой, а в настоящее время и наш, Литературный институт. В поэтическом произведении «Футболисты» чиркал о своих знаменитых сокурсниках:
В этом стихотворении упоминались ещё Цыбин, Курлат - все звонкие имена. И заканчивалось поэтическое произведение строками:
Вот и в нашем случае не отказался от питья со своими бывшими учениками, со своими будущими соратниками.
По мере того, как мы опустошали стол, огонёк свечки освобождался от долек ананаса и, наконец, осталась одна свечка на тарелке. Гордейчев заявил об завершении ужина словами:
- «Свеча горела на столе, свеча горела...».
Эти строки из поэтического произведения Бориса Пастернака «Зимняя ночь» тогда были на слуху, его помнили все. Оно предстало в первом «Дне поэзии» в 1956 году и обладало этакий поэтической энергетикой, что возникало как возбудимый всплеск при самых неожиданных случаях. В нём была и влюбленность «Скрещенья рук, скрещенья ног, судьбинушки скрещенья»; и ожидание оттепели «Мело, мело по всей земле, во все пределы, свеча горела на столе, свеча горело». Годились строки из этого вирши и для окончания нашего ужина.
Хорош был ананас со свечой внутри. Хороши были стихи, - те, что припомнил Гордейчев. Он вообще имел уникальной поэтической памятью. Мог процитировать от строчки до строчки поэтические произведения любого начинающего воронежского поэта, ежели он их слышал хотя бы раз. У меня было стихотворение о Сталинграде, - то, что я полагал слабым, не записал, нигде не печатал. И забыл, что оно у меня есть. И как снег на голову читаю несколько строк из этого своего опуса в «Советской России». Оказывается, Боков приезжал в Воронеж, разгуливал с Гордейчевым по городу. У Воронежа схожая армейская судьбина со Сталинградом. Тоже на девяносто процентов был разбитым. И Гордейчев вспомнил, и процитировал мои стихи, а Боков взял их в свою статью.
Не могу обвыкнуть к тому, что нет больше в Воронеже посреди действующих писателей Владимира Гордейчева. В близкие себе зрелые годы он был неудобен, бескомпромиссен как раз так, как определил раз и насовсем первыми строками в своей первой книге «Никитины каменья»:
В этом он был похож на Василия Шукшина, который строчил о себе: «Сплю со сжатыми кулаками».
Они пришли из деревни, чтобы изменить лицевое "обличье" города, который угнетал их. И многое им удалось. Ловкие циники должны были посторониться, чтобы пропустить их вперёд. Но сиё стоило дорого. Долго не выдержишь, если спишь со сжатыми кулаками. В поэтических произведениях Гордейчева промелькнули строки признания:
Мы сообща были на похоронах Пастернака. Гроб несли на руках родные и близкие люди и писатели. И было обидно видеть, как на длинной пути от дачи до местоположения погребения на холме между кривыми соснами подбегали к процессии кое-какие юные поэты, подставляли родные для себя руки не для того, чтобы переть (для этого у гроба уже не оставалось места), а чтобы через башки несущих прикоснуться к доскам гроба, угодить в историю, на фото иностранных корреспондентов.
Неприятна была истерика на могилке Пастернака. Какие-то кликуши выкрикивали вирши поэта, а их снимали на киноплёнку, фотографировали, тянули микрофоны, чтобы вписать диссидентскую истерику. Из похорон великого поэта, не признанного властью, учинили демонстрацию. Это была не скорбь, а раскрутка диссидентского движения.
Гордейчев, «рыцарь немедленного действия», как он сам себя называл, не стал отмалчиваться, он "нацарапал" поэму «Окопы этих лет», где сравнил могилку Пастернака с окопом:
Надо сказать: он с талантливой неприязнью изобразил иностранных журналистов на могиле Пастернака:
Гордейчев не признавал прочий поэзии, окромя той, - та, что была на краю передовом. Он воспитывал в себе ощущение противника. К сожалению, в поэме «Окопы этих лет» его противниками стали не только суетливые работники прессы с блицами, но и сам Пастернак. В этой же поэме была глава, посвящённая Евтушенко, которому Гордейчев посвятил непочатый край обидных словесов за «мелочную подневольность от иностранной похвалы».
Уже через месяц, выпуская новую книжку, Гордейчев исключил из поэмы «Окопы этих лет» главу, посвящённую Евтушенко. Но было поздно, сокурсник обиделся, они перестали видеться, перестали обмениваться книгами. Мы как-то продолжительно гуляли с Гордейчевым по вечернему Воронежу, говорили о его поэме. Он переживал разрыв с Евтушенко. Он думал, что открыто напишет своё суждение об ошибочных поступках товарища, а Евтушенко поймёт. Не "въехал" «левый крайний» своего капитана. И когда составлял свою антологию поэзии, не включил в неё Гордейчева. Это странно, это нереально понять. Пятидесятые годы, шестидесятые, целую поэтическую эпоху не разрешено представить без Владимира Гордейчева, без «Рыцаря немедленного действия». Выходит, прав был автор поэмы, когда говорил о мелочности своего знаменитого сокурсника. Не переступил через обиду Евтушенко.
Со мной Гордейчев также другой раз полемизировал стихами.
Наши размолвки чередовались с периодами дружескими. Был более того, момент, когда мы вкупе возглавляли Воронежскую писательскую организацию. Он был председателем правления, я - его заместителем. Гордейчев подарил мне свою книгу «Мера возраста» с рабочей надписью: «Эдуарду Пашневу - соседу по упряжке, - с надеждой, что групповой родной воз не опрокинется на полпути, - дружески. В. Гордейчев 18 декабря 67 г.»
Воз не опрокинулся, но я на полпути ушёл из упряжки. Не знаю, кто больше был виноват, я или он. Разбираться нет смысла. Мы нужны были товарищ товарищу всегда, и когда вместе тянули воз, и когда служили верой и правдой литературе порознь.