КАНИКУЛЫ В СЕНТЯБРЕ

Я появился на свет в деревеньке Егорово Воскресенского района Нижегородской области в крестьянской семье. Мне 42 года, образование высшее, завершил в 1991 году Горьковский сельскохозяйственный институт. Служил в армии, в Группе советских войск в Германии. У меня семья: подруга жизни и двое сыновей. Никакой дани, с точки зрения моды, я не хочу отдавать, попросту к сорока годам житиё уже оцениваешь значительнее чувствительно, более того, порой с надрывом. А что ты сумел поспеть в этой жизни, когда протянул уже большую её половину? Как ты сумел поддержать своей малой родине, деревне, в которой ты вырос? И - та, что медленно, но правильно умирает, как дерево, у которого подрубили корни? Вот я и хочу хоть как-то ей помочь. Хотя бы памятью о тех людях, - те, что обитали просто, многих из - тех, что уже нет, потому что прошло уже полно времени, но те люди, бывает, другой раз приходят во снах, и тогда деревенька оживает, как будто ты сызнова живёшь в детстве. И сильные отцовские руки прижимают тебя крепко-крепко, и тебе уже нифига не страшно, даже страшные зарева пожарищ.
Природа в этих краях по-особенному красива и привлекательна. Река Керженец, по берегам которой в дремучих заволжских лесах жили и прятались от гонений староверы. Красавица Ветлуга, приветливая, чистая, с красивыми плёсами и крутыми высокими берегами. Младшая дочь Ветлуги, маленькая прекрасная реченька Люнда хороша и притягательна. Особенно тянет на неё весной, когда душистая черёмуха одевает её берега в белые наряды, кое-где касаясь своими ветвями бегущей проворно воды. Небольшие озёра, затерянные в лесах, море болот, протянувшихся на многие километры по безлюдным местам, полные по осени крупной пользительной ягоды клюквы. И, бесспорно же, святыня России, озерко Светлояр со знаменитой легендой о граде Китеже.
Каждый год опосля долгой зимы натура оживает, наполняется свежим весенним дыханием. Прилетают красавцы серые журавли, издавая таковые крики, услышав которые непредумышленно задумываешься о жизни, о красоте, о любви. Крики данные завораживают, мощь и краса птиц вдохновляет.
Просыпаются позже долгой зимней спячки звери и зверюшки. И тяжко было бы себе представить сии местоположения без присутствия в этом месте людей. Людей, чья житьё связана с землёй, с сельским хозяйством, лесом.
Люди тут жили давно. Деревни активизировали образовываться ещё задолго до отмены крепостного права. В тридцатые годы, как и по всей стране, как грибочки вслед дождя, стали образовываться колхозы. В своё время и в этих краях появился колхоз с красивым и звучным наименованием «Россия».
Весной 1972 года из районного центра ехал по грязной, едва проезжей пути председатель колхоза Матвеев.
– Только бы до бора добраться, там хоть и пески, да с двумя мостами справлюсь, – анализировал вслух председатель. Вызывали его по предлогу будущей посевной, проектных планов партии и руководства в отношении сельского хозяйства и приятной новости – приобретение новеньких тракторов. Техника поизносилась, и председателя радовало касательство руководства к отдалённому, незначившемуся в передовиках хозяйству.
Центральная вотчина деревня Егорово имела на своей площади правление колхоза, - то, что размещалось в старом раскулаченном доме, сельский совет, среднюю школу, клуб и библиотеку. Не было только детского сада, - тот, что был нужен. Детей хватало, и председатель всё хлопотал о строительстве. Люди с каждым годом питали доверие в улучшение жизни, устраивали удобнее близкий себе быт и надеялись, что когда-либо районный центральный узел и их сельские поселения соединят между собой хорошей асфальтированной дорогой.
***

В километрах трёх от Егорова уже в советское время был образован рабочий посёлок с названием Дунаевы Поляны. Отношение он имел к лесной отрасли и был одним из отделений центрального леспромхоза.
Леспромхозовские сотрудники были почему-то в большем почёте, чем колхозники. К ним в шопы завозили хорошие товары, да и зарплаты оплачивали по тем временам приличные.
В сельповских же магазинах, напротив, было скудно с товаром, и джентльмены из сельской местности иной раз завидовали поселковым. Но как говорится, «где родился там и пригодился». Эта жизненная правда сопутствовала многим колхозникам и всем тем людям, которые здесь жили. Душа прикипала к этим местам, богатыми в речках и озёрах рыбой, к лесам, не обижающим грибника или ягодника своими дарами. Обошла эти места и война. Хотя тяжело было здесь людям во время войны, но всё же голодать и мёрзнуть не приходилось, благодаря своему трудолюбию, веры в победу, да скромному своему хозяйству.
С поля в правление колхоза торопился агроном. Он торопился отрапортовать председателю, что все весенне-полевые работы на данный час были завершены в срок. Погода не подвела. Можно было немножко передохнуть перед сенокосом, подлатать технику, произвести ремонтик на скотных дворах.
Каждое начало дня и вечерок через всю деревеньку прогоняли колхозное табун коров, что было не окончательно удобно. Стадо поднимало столбик пыли и будило всех тех, кто ещё дремал по утрам. Но другого выхода, видимо, не было. По одну сторонку сельские посёлки была река Исток с заречной улицей, по другую – поля с посевами.
Симпатичный мальчуган Мишка, от роду шести лет, отслеживал за шествием буренок с крыльца своего дома. Ему не было страшно. Он любил коров, да и родительница Александра нередко брала его на ферму, где трудилась дояркой. Побаивался он только, как ему казалось, огромных красных быков. И матушка неизменно наказывала Мишке быть от них подальше.
Когда быки были на привязи, Мишка подходил рядом к кормушке и, перебарывая страх, давал быку со странной кликухой Букет свежей зелёной травы. Бык раздувал ноздри, пережевывал Мишкину траву и мотал здоровенный головой, так что бряцала цепь.
Мишка в этом году ждал важное событие в своей жизни. Ему предстояло шагать в школу. Ещё на сенокосе, на июльской жаре, Мишка приставал к старшим по поводу будущей школьной жизни.
Старший брат Юрка, перешедший в пятый класс, подзадоривал Мишку. Мишка носился кругом взрослых, забывая про свою работу.
– Слушай, чем языком-то молоть, забирал бы быстрее близкое себе грабли, да пособлял охотнее, – жестко говорил Мишкин отец.
Грабли у Мишки были небольшие, лёгкие, как раз по нему, но ему никак не хотелось "вкалывать" в такую жару.
– Папа Коль, я сейчас, я буду, – стыдливо отвечал Мишка.
Погода благоприятствовала сенокосу. Сметав очередной стог, Мишкин отец, собрав весь сенокосный инвентарь и попрятав его в кусты, продолжительно любовался работой:
– Посмотрите, какой красавчик получился, загляденье.
Казалось бы, сиё был рядовой стог, но родитель вкладывал в него не только тяжёлый трудовой процесс родной для себя и своей семьи, но и частицу души, был по-своему счастлив. В этом, наверное, и проявилась влюбленность к этой земле, к этому сенокосу на реке Борине, по берегам которой и стояли высокие заросли осоки.
Справив сенокос в хорошую ясную погоду, люди стали волноваться о том, что давнехонько уж не было дождя. В огороде всё повяло, несмотря на поливы, в лесном массиве всё высохло, а в полях поникший колосок казался жалобным, не налитые зёрна его не тянули к земле.
Пришёл Ильин день. В соседней деревне под названием Люнда был престольный праздник. Но обитатели в сей день не напевали песен, не гуляли.
Не было в этих местах случая, чтобы на Илью не было дождя, а то и ливня. Обычно грохотал гром, а после этого начинало поливать. Набожные старушки, которые располагали информацией немало молитв, говорили: «Это Илья пророк в колеснице скачет и грохочет». Но в этот год второго августа не было ни грома, ни дождя. Дождя вообще давно не было. И старушки, взяв в руки большую старинную икону, собрав хоть отбавляй жителей, пошли крестным ходом обходить деревню, моля заступничества и прося дождя.
В одной из близлежащих деревень женщина, ищущая некую береговую траву, увидала в речушке негромко плавающую щуку. Она не поверила самой себе, когда голыми руками вытащила эту щуку из воды. Рыба как-будто спала, дремала белым днём, да так крепко, что позволила словить себя голыми руками. На изумление она оказалась активный и здоровой.
Люди, услыхав об этом, стали говорить, что данное не к добру. Вот так же перед войной, в этой же речке, мальчишки голыми руками наловили налимов, а вслед пришла беда.
В электорате говорят про эти места: здесь на Ильин день до обеда лето, а после обеда осень. Это означало, что должны прийти прохладные ночи с обильными росами по утрам, и пускай в августе по годам случалось всего ничего дождей, но жара не так уже пекла, как в июле, и не всякий мальчонка отваживался спешить плескаться на речку.
Но ни черта подобного не происходило в этом году. Весь месяц жарило так, что казалось, воздух начнёт воспламеняться. Становилось нестерпимо душно.
***

Люди настороженно ждали какой-нибудь беды. В такое время несложно могло выгореть полдеревни от кем-то непотушенного чинарика или брошенной неосторожно спички. Всё что было посеяно и посажено на полях, большей частью погибло. Да и дома чуть-чуть что реально было составить из урожая.
Коровам нечего было пощипать на полях, и их пасли по неким оврагам, у речек на покосах, на подросшей маленько отаве.
Люди не напрасно ждали беды. Она пришла к третьему Спасу. До этого уже были мелкие возгорания в лесу, но их получалось тушить. Но затем, с усилением ветра, они стали принимать угрожающий характер. Пожары охватили большую площадь. Мало того, в болотах на глубине, после прохождения фронта огня, регулярно горел торф. От всего этого и без того спёртый, жаркий воздух превращался в одну большую пелену с запахом едкой гари. Находиться в таком месте долгое время без особой защиты было опасно.
Утром первого сентября впервой за всю историю учебные организации не прозвенел парадный звонок, не было и торжественной линейки.
Наш герой Мишка сиживал на школьном крыльце и плакал. Их дом от школы был совершенно рядом. Мишка так старался, так усердно составлял свой новичок портфель, ещё задолго до первого сентября. Сам начистил до лоска ботинки, которые достались ему по наследству от старшого брата Юрки.
Накануне в сельсовет пришла срочная телефонограмма о переносе начала занятий в учебной организации до куда более безопасной обстановки.
Так, не начав учебный процесс, были оглашены незапланированные каникулы. И никто верно не знал, сколь они продлятся.
Всех мужиков работоспособного возраста, в том составе и Мишкиного отца, в обязательном порядке мобилизовали в леса, на тушение пожаров и дежурства по ночам. Обстановка ухудшалась с каждым днём. Огонь стал подбираться к деревням. Коров пришлось становить на стойловый период, что делали ранее обыкновенно в финале октября.
В один из вечеров, когда уже смеркалось, Мишка в оконце углядел тлеющую щепку, которая кружилась в воздухе, и неведомо куда мог её унести не по-детски поднявшийся горячий ветер. Все, кто был дома, выбежали на улицу. Со стороны посёлка летели и кружились в воздухе негаснущие огарки бересты и щепок. Огарки стали валиться на дорогу, около зданий и на дома. Юрка предложил брату залезть на крышу.
– Лезь за мной, не бойся, – сурово руководил Юрка. – У нас же батя десантник.
Мишка опасался высоты, но перебарывал опасение желанием бросить взгляд с высоты на пожар. Добравшись только до конька двора, Мишка стал неспешно его седлать, боясь перевалиться на другую сторону. Юрка полез выше, на крышу дома, по лестнице, ведущей к трубе. Взобравшись на местечко и держась за трубу, Юрка закричал брату:
– Мишка, Мишка, смотри, тебе видно?
Мишка, открыв рот, удивлённо смотрел по сторонам. Словно закаты солнца, то на время угасая, то сызнова вспыхивая ярче, были видны три зарева пожарищ. Самое здоровенное было видать со стороны посёлка Дунаевы Поляны. Слышно было, как внизу великовозрастные судачили о том, что вовсе уж, наверное, близко жар подобрался к посёлку.
Самый ужасный фронт огня шёл тогда, когда поднимался ветер. Его называли верховым. Охапки пламени как мячики перелетали с одной макушки дерева на другую, осыпая вниз уймище искр и воспламеняя высохшую траву, пожилой валежник и всё, что попадалось на пути. За короткое время такими вот играми пламень мог истребить десятки гектаров леса. Напуганные дикие животные спешили от пожаров, куда глаза глядят. Люди видели их у деревень и даже на своих огородах.
***

На следующий день после бессонной ночи жители деревни в спешном порядке стали копать ямы и укрывать в них на последний эпизод родное для себя небогатые пожитки. Сундуки с одеждой, домашнюю утварь и всё то, что возможно было закопать на время в земле.
Вечером Мишкина матушка обьявила, что быть может быстро будет эвакуация населения. Детей и стариков в обязательном порядке.
– А в то время как ночь проводить в доме становится опасно, и нам совместно с соседями придётся заночевать у дяди Фединого пруда, – спокойно, чтобы не устрашать детей, говорила мать.
Пруд весьма обмелел за это время, и даже обитавшие в нём караси перестали ловиться.
Слово «эвакуация» люди здесь слышали только во время войны. С блокадного Ленинграда успели вывезти детей, поселили которых в старинной усадьбе деревни Галибихи, что растянулась вдоль правого берега Ветлуги.
Людей ужаснуло такое известие. Всю житуха они протянули в своих домах, многие из которых помнили их дедов. Привычка к своему месту, любовь к земле, где они родились, где родились их детишки и внуки, – неужто в одночасье всё это можно потерять? Такого бедствия и такого горя никто из старожилов не помнил.
Переночевав у пруда, мать Мишки чуток свет съехала на велосипеде на ферму. Даже с утра было всё так же горячо и душно, несмотря на то, что шёл сентябрь. В самой деревне стояло облачко дыма, которое чуть-чуть развеивалось вихрями ветра.
Мишка и Юрка остались со своей бабушкой Настей. Бабушка всё молилась на старенькую иконку с потрескавшимся ликом и просила дождя. Вечером она вкупе с другими женщинами обошла крестным ходом деревню, но даже маленькой тучки не видно было на небе. Бабушка говорила, что мы грешны перед господом, а Мишка смотрел на неё и не понимал, что это был за грех.
«Может, я не слушался бабушку?» – подумал Мишка, и ему стало стыдно.
Ближе к обеду как снег на голову пришёл бабушкин брат Гриша с ножом за голенищем. Был он уже на пенсии, но гляделся довольно крепким:
– Всё, сестра, видно, не устоять нам дома, людей бы спасти, а скотину необходимо под ножик пускать, чтобы не мучилась.
– Это что ты удумал, Гриш? – недоумённо спросила бабушка.
Все пошли к дому. Бабушка Настя в растерянности, не зная, что ответствовать Григорию, бурчала под нос:
– Нет, не дам я буренку под нож, хоть саму режь.
Крупная, чёрно-пёстрой масти буренка Наряда смотрела своими большими глазами на сбежавшихся к её стойлу людей, и тихо мычала. Григорий вытащил из сапога нож, и уже стал готовиться. Мишка смотрел то на бабушку, то на дядю Гришу, то на брата. Ему нестерпимо жалко стало Наряду. Схватив свой старый велосипед, с седла которого не доставал ещё до педалей, он помчался на рабочую вахту к матери. Она должна была бы давно уже приехать с фермы, но, видимо, задерживалась.
Хлопот и забот на ферме было непочатый край. Коровы вот уже вторую недельку стояли на привязи. Их надо было накормить, напоить и как-то успокоить. Им хотелось гулять. Мишкина мама, трудясь с восемнадцати годков дояркой, обучилась по-своему вести беседу с коровами, что было для Мишки диковинно и интересно.
– Они же умные, сынок, – говорила мама Мишке. Нужно быть с ними только ласковей и боготворить их.
Встретив мамаша по пути, Мишка весь в слезах бросился к ней.
– Да что случилось? Миша, что, говори быстрее?
Едва переведя дух, Мишка, всхлипывая, сообщил, что дядя Гриша собирается забить их Наряду. Доехав до дому, мать одним духом вбежала на двор и, увидев свою корову живой и невредимой, наконец-то успокоилась. Гриша сидел на лавочке у крыльца и курил. Затоптав в песке папиросу, он зашёл в дом. Бабушка сиживала молчаливо у окна.
– Прости, сестра, в панику я видно впал... На фронте со мною такого не бывало, а тут... – Он махнул рукой и вышел за порог.
На крестах, так называли центровой узел деревни Егорово, в этот день было громко и многолюдно. Собралось всё местное начальство. С районного центра приехал автобус за детьми. Детей нужно было незамедлительно эвакуировать.
***

Распоряжение пришло сверху и обмену мнениями не подлежало. Да и сами зрелые понимали, что угроза рядом. Подойди огонь впритирку к деревне и обхвати своим языком чей-нибудь крайний дом, было не устоять. Председатель сельсовета сообщил, что нынче уезжают только дети, а завтра придёт автобус за стариками.
Водитель автобуса, убеленный сединами мужик лет пятидесяти, всё возмущался по поводу дороги, длиною всего двадцать километров, по которой он ехал часа два и очень переживал за задний путь.
– Я же ни разу по вашим пескам не ездил, да ещё на своём тарантасе. Только бы движок выдержал, кипит, хоть яичницу жарь, – громко говорил он директору школы. – Хорошо хоть рацию выдали на каждый пожарный. Тьфу ты, прости господи, потому как воспрещено про пожар-то.
Мишке с братом повезло. Их мать отпустили с работы и назначили старшей в автобусе сообща ещё с одной женщиной, которая была учительницей. Дома оставалась только бабулька Настя, но та и внимать не хотела ни о какой эвакуации. Была она ещё не стара, и навалом чего из хозяйства лежало на её ответственности. Николай, её сын, до сих пор находился в лесу. Соседка, тетя Анна, боялась, что её внучата Любушка и Серёжка уезжают одни. Она, расталкивая руками провожающих, пробилась в автобус, объяла внучат и успокоилась. Кроме трёх женщин, в автобусе находились только дети. Бабушка Настя перекрестила сноху с внучатами. Провожающих было полным-полно – в основном родители, которые оставались покуда дома. Многие плакали, как чисто провожали кого-то на войну.
В переполненном автобусе делалось душно. Проехав небольшую деревню Дубовку, шофер свернул на насыпь, сделанную ещё давно из песка, который был сдвинут бульдозерами с песчаных боровых грив. В песке автобус стал закапываться и с трудом пробиваться вперёд. Проехав километров десять, зашипела рация. По ней сообщали, что где-то по лесным кварталам к сосновому бору идёт верховой огонь. Водителя спрашивали, как у них дела и где они едут.
– Дали бы северный пазик, иной расклад бы вышел, – вопил в трубку тот. Северным он называл автобус с более высокой посадкой, с двумя ведущими мостами, да и движок у него был надёжнее и мощнее. Водителю приходилось зачастую глушить раскалённый двигатель, откапывать колёса и прибавлять в радиатор воду. Взрослые и ребятня постарше выходили из автобуса и что было сил толкали его, помогая выкарабкаться из песка. Проехав ещё километра четыре, движок у автобуса совершенно закипел.
Открывая пробку радиатора, шоферу еле-еле не ошпарило лицевое "обличье" вырвавшимся из радиатора кипятком. Кто-то из ребятишек в автобусе заплакал чертовски и громко. Женщины утихомиривали детей, как могли. Они говорили, что никакого пожара поблизости нет и им нечего бояться. Хотя в воздухе чувствовался дух гари, который только усиливался. Подойди огонь к насыпи верховым путём, неизвестно, что могло бы произойти.
Немного дав остыть двигателю, водитель пошёл к инструментальному ящику за канистрой с водой, и обомлел. Лежавшая на боку канистра оказалась без малого пустой. От падения у неё открылась крышка, видимо впопыхах он погано её закрыл. Воды больше не было. Вокруг гремел бор с высокими стройными соснами, росшими на мшистых гривах. Неподалёку вдоль насыпи тянулось моховое болото, но туда бесполезно было идти, всё высушила жара.
Водитель отошёл в сторону, сел на горячий песок и закурил. Учительница, Галина Сергеевна, подсев к нему, еле слышно спросила:
– Что делать-то будем, сиживать и скорби ждать?
– Да ты что говоришь-то, также мне придумала! – закричал на неё водитель.
– Так делай что-нибудь, слышишь! Ты у нас один тут зрелый мужик.
– Без воды движок шибко клина даст, он и так уже на пределе.
Он нежданно вскочил и побежал к автобусу. Вбежав, лихорадочно заглядывал под сиденья в надежде отыскать там воду:
– Должна же быть тут ещё пластиковая канистра, я же помню, – лопотал водитель.
Но он бессмысленно надеялся.
Первым догадался вытянуть из вещмешка и протянуть литровую кредитно-банковской организации с влагой белокурый паренёк Колька Ионов. Он был самым шустрым и смелым из всех мальчишек. Все остальные, глядя на него, стали отдавать воду. Родители составляли ребятишкам в дорогу одежду, пищу и воду. Кто-то протянул даже поллитровку с молоком, которое в таковый духоте видимо уже скисло. У шофера навернулись слёзы. Собирая у детишек влагу в канистру, осмотрительно её переливая, чтобы не "посеять" ни капли, он вспомнил, как во время войны шли они, освобождая Белоруссию, как из землянки выбежали дети и, сами голодные, протягивали худенькими ручонками служивым испечённую в золе картошку.
Наполнив радиатор, водитель перекрестился и сказал:
– Ну, дотяни родимый.– И, заведя двигатель, медлительно и с надрывом тронулся с места. Ехать по пескам оставалось недолго. Впереди была уже давно высохшая, совершенно проезжая грунтовка.
***

Только после обеда достигли они до места, уставшие и настороженные. Детей в деревне Галибихе приняли тепло и заботливо, как в свое время в войну принимали здесь ребятишек из Ленинграда. Всех расселили там же, в старинной усадьбе помещиков Левашовых. Казалось, история повторяется, только, к счастью, была всё-таки не война.
Пробыв два дня в усадьбе, эвакуированных перевезли в село Богородское, что находилось выше по течению Ветлуги. Здесь детей разместили на турбазе, прямо на пристани, с шикарными, как им показалось, каютами. Вода в Ветлуге, несмотря на сентябрь, была достаточно тёплой, и дети бегали купаться, резво забыв тревогу и радуясь так, подобно как продолжалось лето без пожаров и переживаний. Запах гари доходил сюда чуток только по утрам.
Календарь показывал седьмое сентября. Было так же знойно и душно. Пожары не переставали бушевать. До этой поры огонь уничтожал только леса, обходя, к счастью, деревни и сёла. Но огонь чересчур коварен и жесток, в различие от других стихий.
В километрах тридцати от деревни Егорово стояла мелкая деревенька Светлушка. Жили в ней в основном одни пенсионеры. Из всего общественного хозяйства на краю Светлушки находился конный двор, как принято было звать в этих местах обыкновенную конюшню, да старый, покосившийся зерносклад. На дворе, в правом его крыле, находились четыре лошади. Лошади были во всём подмогой местным жителям. И огород на них пахали, и сенцо с дровами подвозили, и на масленицу на них катались, и в концевой маршрут провожали тоже на них – то в санях, то в телеге.
За лошадьми ухаживал конюх Степан. Был он хромой. Ещё на фронте оторвало ему нижнюю конечность ниже колена. К ноге у него был привязан костыль, который закрывала штанина брюк. Жил он один. Придя с войны, стесняясь своей деревянной ноги, не решался приблизиться он к деревенским девкам. Они жалели его, но ему не нужна была жалость, ему хотелось выискать истинную любовь. Но видно не судьбина была ему жениться, вот так и остался он в одиночестве. И вследствие того что спешил Степан любой раз на конный двор с охотой, побеседовать с лошадьми, которых сильно любил и понимал.
Огонь подобрался к деревне белым днём, вначале как-то тихонько и незаметно. Люди, естественно же, были готовы ко всему. Но до этого дня было всё спокойно. И пожарища были далеко. Но вслед за тем поняли: огонь не пришёл издалека, он предстал тут, нимало рядом.
Первые жадные языки пламени охватили сарайчик с сеном, что стоял неподалёку от конного двора. Люди бросились спасать лошадей, но внезапно сильно поднявшийся ветер, будто нечистая сила, перешвырнул волну пламени на крышу конного двора, и в считанные минуты огнём уже охватило и стены. Люди отпрянули назад.
Степан примчал одним из первых, не чувствуя боли в наломанной от костыля ноге. Лошади встревоженно ржали, и было видно в окошки стойл, как они мечутся.
Степан, практически не думая, махнул вперёд к воротам.
– Куда ты, куда? Сгоришь! – вопили люди конюху.
Открыв настежь ворота, Степан зашёл в первое, задымлённое уже стойло. Двор был старинный и большой. Огонь налетел с другого конца, и спасти лошадей время ещё было. Степан, зная за непочатый край лет работы, где и как открывается засов, мог на ощупь живо отворить вход в стойло. Это ему здорово помогло. Лошади, видя просвет, выбегали за ворота, шарахаясь в всяческие стороны.
Почти уже ничего не видя, задыхаясь от дыма, Степан отбросил засов у последнего стойла, где рвался на волю молодой, необъезженный ещё жеребец Воронок. Он бил копытами так, что трещали и ломались доски.
Дед Филипп, который ждал, что вот-вот выбежит и Степан, горланил женщинам, стоящим поодаль.
– Бабы, я в сторожку за уздечками, лошадей надобно обуздать, не ровён час, метнутся на огонь.
Он знал, что в сторожке на крюках висят сбруи всех трёх лошадей, с табличками сверху, где были написаны клички каждой, чтобы в отсутствие Степана кто-либо не перепутал сбрую. Каждая сбруя была подогнана под свою лошадь. Под табличкой с надписью «Воронок» висела только пахнущая ещё сыромятной кожей новенькая уздечка. Да вот только аль мог в эдакий момент кто-то, помимо Степана, попробовать сладить с Воронком. Хоть и был он инвалид, но "всю дорогу" первейший накидывал на жеребёнка узду, как аки завораживая такую силищу, а затем уж во весь ход объездки входили помощники.
Пламя уже охватило больше половины старого строения, крыша стала падать.
– Степан, Степан! – горлопанили старухи и плакали.
Степан лежал среди прохода. От страха, что способны спалиться лошади, от обиды, что своевременно их не увели, от едкого дыма Степану стало плохо. Сердце защемило, он стал утрачивать сознание. Вся жизненность за секунды пролетела у него в памяти, трудная и одинокая...
***

Жители деревни до финала надеялись, что, забрав жизнь Степана, пожар повернёт в другую сторону. Но огонь, проглотив конюшню, а опосля и сторожку, переметнулся по деревьям, по забору на крайний дом старухи Антошихи. Ветер, дюжий и порывистый, с ураганом и треском побежал по крышам домов, увлекая за собой жаркое, ненасытное пламя. И ничего уже было не разрешено изменить и спасти.
Приехавшие огнеборцы только разводили руками. Люди смотрели на горевшие родные для себя дома уже издали. Им казалось, что жизнь их закончилась. В этих зданиях они растили детей, которые выросли и разъехались по городам и весям, копались в огороде, топили по субботам бани, гуляли свадьбы и отпевали покойников. Теперь той жизни, того места со своим мирком у каждого, который был неких два часа назад, у них больше не было. Деревня выгорела целиком. И только обуглившиеся высокие тополя стояли дико, обидно скрипя надломленными ветвями...
Пройдя в очередной раз крестным ходом по деревням, заблаговременно договорившись об этом, старушки намолили всё-таки дождя.
– Уж и не в веру, – говорили они, всплакивая и радуясь при этом.
Больше двух неделек люди боролись с огнём в лесу, томились, почти не спав, оставшиеся в сельских посёлках жители. Сама природа вымоталась уже от этакий погоды, зачахнув и замерев. Редко где в чаще лесной можно было услыхать пение птиц или заметить какую-нибудь букашку. Со сменой погоды пожары исподволь прекратились. Постой этакая погода ещё с неделю, люди бесповоротно могли бы затерять надзор над стихией, масштабы бедствия оказались бы непредсказуемы.
Мишкин батя возвратился из лесу уставший и похудевший. Мишка был так рад папе Коле, что длительно его целовал в колючие, давно небритые щёки. Отец, подняв Мишку приподнято на руках, громко и развесело сказал:
– Всё хорошо, Мишка, будем жить!
Прошла зима, снежная и суровая. С весною пришли свежие житейские хлопоты и заботы. За зимушку люди немного отошли от тех, прошлогодних уже событий. Жизнь брала своё. Подоспело время сажать огород. В деревне вечно относились к этому ответственно и серьёзно. Выращенное с огорода было хорошим подспорьем на зиму.
Мишкин папа сам запряг лошадь на конном дворе, подцепил плуг и, подъехав к дому, завёл лошадь Зорьку на пахоту. Женщины уже ждали, сидя на вёдрах с картошкой. Посадив несколько гребней, где-то посреди огорода Зорька неожиданно почувствовав, что плуг уткнулся во что-то, встала, как подобно тому как обрадовалась, что ей нужно весьма недлинный отдых. Женщины, увидев это, стали спрашивать:
– Что случилось, Николай? Не неисправность ли какая?
Вытащив осторожно плуг из земли, Николай рявкнул жене:
– Шура, пропажа твоя нашлась, слышишь?
В пожар Александра закопала на пашне завёрнутый в плёнку узел с одеждой, да осенью и забыла про него. Так и пролежал он всю зиму в земле. Люди разом вспомянули про пожары, трагическую смерть людей, потужили, помолчали, и принялись вновь за работу.
Надо было жить, взращивать детей и рассчитывать на то, что таковой беды, какая была прошлым сентябрём, больше ни в жизнь не повторится.
А деревеньку Светлушку восстанавливать не стали. Поставили только монумент на том месте, где скончался Степан. Люди переселились в другие деревни, сызнова отстроились. Всё плохое мало-помалу забывалось.

дер. ДОКУНИНО,
Нижегородская обл.