МОЙ ЛИМОНОВ

В книге «Дети гламурного рая» есть вклейка с его старыми фотографиями. Харьков, Москва, Нью-Йорк, Париж. И опять Москва. Пять, а то и больше безупречно разных людей, по нелепой случайности они носят одну фамилию. К отдельным из них я равнодушен, отдельных не люблю. Мой Лимонов - нимало другой.
Я повстречал его давеча в ЦДЛ на вечере памяти Алексея Хвостенко. Хвоста. Того самого.
Вечер был камерный, невеликий зал. Ни прессы, ни телевидения, никаких помпезных фуршетов. В зале дорогие старички, Паша Крючков из «Нового мира» и я. Моложе меня - только лимоновские охранники.
Не думаю, что Лимонов пришёл туда для пиара. И не думаю, что Хвост был ему так уж дорог. Хотя Эдуард Вениаминович и заявил красивую мысль о том, что Наталья Медведева и Хвостенко поют в текущее время сообща песенки на небесах. Дорог не Хвост, стезя вся данная та же жизнь. СМОГисты, лианозовцы, более того, эмигранты третьей волны, со многими из - тех, что он враждовал.
Вечер тех, чьё время безвозвратно ушло. Говорю данное без издевки, я потому как и сам там был. Наверное, подсознательно Лимонов понимает, что его местечко там - посреди героев 70-х - 80-х. Хоть он и пытается глядеться ультрасовременно и быть в потоке, всё-таки его место там. Его ещё арестовывают на «Маршах несогласных», с его именем всё так же ассоциируются чёрные знамёна и поднятые ввысь кулаки. Но сами чёрные знамёна и поднятые кулаки устарели. Сегодняшний радикализм должен смотреться как-то иначе, не так, как в 1968 или 1992 годах. Бунт по-лимоновски остался в прошлом. Впрочем, в прошлом осталось полстраны. По собственному желанию. Слишком уж мрачным выглядит родное будущее. Даже охранники его, юные ребятишки с интеллигентными лицами, - также оттуда, из восьмидесятых. Они не монтируются с действительностью за окном, хотя им, наверное, годков по двадцать.
А ещё я обратил внимание, как он постарел. Чуть сутулится, держится немножко церемонно и старомодно. Это опять-таки не в упрёк. Мне этакий Лимонов как раз симпатичен. С возрастом в нём проступает что-то человеческое. Не что-то, а воистину человеческое. Он устал, он сбивается, он не крайне что надо чувствует ситуацию. И сиё значительно симпатичнее, чем всякие мускулистые жесты.
Не мне его судить, он уже как-то раз был под судом. Когда ему заявили вердикт (первоначально срок был сильно велик, кажется, двадцать лет), по пути в суд в автозаке (Лимонов упрямо говорит: «автозэк») он распевал песенку Хвостенко «Рай»: «Гуляют там животные невиданной красы...» Слова, без сомнения же, перепутал. Слух у него отсутствует. Не важно. Перед этой картинкой, озвучивает свои мысли Лимонов, абсолютно терялись прокуроры, менты, тюрьма. Было такое ощущение, что кругом стояла и распевала вечность.
Он шибко славно вспоминает. Говорит откровенно и нелепо. Слушать его интереснее, чем читать. Я вообще думаю, что он не писатель. Без обид. Он попросту ошибся дверью. Персонажи зачастую хотят быть авторами. Но они персонажи, функционирующие лица, герои. Рядом с Лимоновым по идее должен был бы обитать ещё один Лимонов, иной Лимонов, - тот, что передавал бы его жизнь. А так - пришлось ему самому.
Я тоже не отказался бы от второго Яна Шенкмана где-то рядом, неподалёку. В одиночку не справиться, в одиночку - невмоготу.
Но таких, как мы с Лимоновым, больше нет. Некому взглянуть на героев со стороны. Не питать доверие же это занятие читателю. Нет никого вокруг, только Бог. Он всё покажет нам на Страшном суде.
Есть эдакая версия у богословов. Дескать, Страшный суд - не суд, а кино, где ты в главной и единственной роли. Тебе показывают всю твою жизнь, заснятую опытными соглядатаями, операторами из небесной телекомпании. Видно всякий жест, слышно каждое слово. Весь позор, всю грязь, все абракадабры и враньё.
И тебе становится худо с сердцем. Как Борису Виану на просмотре фильма по собственному сценарию. Он так и закончил жизненный путь в зале, подняв башку на экран.
Но фиг с ним, с сердцем. Это - громадная литература.
Я вообще думаю, что Страшный суд - греза любого писателя.


Ян ШЕНКМАН