СТО ДЕСЯТЬ МИНУТ МОРФИЯ

Фильм Алексея Балабанова «Морфий» оправдал все ожидания. Балабанов остаётся верен себе, его почерк узнаётся с первых же кадров, но предугадать его проект невозможно, ясно только, что следует быть готовым к чему-то страшному. Фильм поделён на главы, имеющие лапидарные, сокрушительные наименования вроде: «Первый укол». Едва на чёрном экране является в спокойствии надпись «Первая ампутация», как в кинозале раздаются возбуждённые голоса. Зрители потирают руки, предвкушая что-то кошмарное и говорят: «Ого! Ну в текущее время будет...» И правда, они не ошибаются, вскоре в кадре долгим крупным планом изувеченные ноги на операционном столе и терзает слух детальный скрежет пилы по костям. Девушки роняют бумажные стаканы с попкорном, подхватывают шубки и сумочки, и выбегают прочь. Жёсткий натурализм в изображении работы эскулапа не кажется чрезмерным. Хотя в отдельных предыдущих кинопроизведениях («Про уродов и людей», «Груз 200») Балабанов мог ограничиваться психологическим натурализмом, не вдаваясь в детали патологической физиологии, и тем не менее вызывал потребный шокирующий эффект.
«Морфий» сделан на основе одноимённого автобиографического рассказика Михаила Булгакова и ряда других рассказов из сборника «Записки юного врача». Юный доктор Михаил Поляков (Леонид Бичевин) получает направление в глухую деревню, где селяне всё ещё отдают предпочтение лечиться по старинке и слабо верят хирургии. Например, подвешивают роженицу за ноги к потолку, чтобы плод занял правильное положение, или выманивают его на свет из утробы сахарком... В помощники Полякову достаются благовоспитанный фельдшер (Андрей Панин) и две кокетливые медсестры средних лет, возбуждённые приездом молодого симпатичного врача. Деревенская клиника неказиста, но в аптеке хранится славный резерв лекарственных препаратов, в том составе морфин, которого, по заявлениям фельдшера, «на две революции хватит». Кроме того, предшественник Полякова, доктор Леопольд, оставил ему волшебный комплект хирургических инструментов на все случаи жизни.
После приёма одного больного Поляков опасается, что заразился дифтеритом, и родимая нерусская медицинская сестра (Ингеборга Дапкунайте) делает ему укол сывороткой. От сыворотки начинается мучительная аллергическая реакция, и та же дорогая сестра по его просьбе вводит ему морфий в первейший раз. С этого момента фильмец превращается в историю заболевания морфиниста. Поляков теперь употребляет морфий регулярно, перед операциями и любовными сношениями, перед делом и попросту так, и в первую струю чрезвычайно доволен своим новым другом. Как строчил сам Булгаков: «И ежели б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что привычно человечек могёт "священнодействовать" только позже укола морфием». Попутно он соблазняет героиню Дапкунайте, и они уже сообща устраивают морфинистские оргии.
В начале фильма, как бы в виде предупреждения - чего следует поджидать в дальнейшем, есть таковый кадр: Поляков и фельдшер сидят за столом, курят и разговаривают, а за ними на кровати лежит спиной к зрителю циклопических размеров обнаженный мёртвый мужик. Кадр выстроен так, что мужчина занимает в нём центральное место. Этот дорожный знак не случаен, он совсем правильно указывает, какой спереди будет маршрут и подготавливает необходимое расположение для правильного восприятия фильма.
Актёрская развлекуха на высоте. Бичевин тонко передаёт страдания и распад моральной персоне морфиниста, в то же время остро переживающего своё падение, Дапкунайте - истинная сестра милосердия, искреннее влюблённая в него и оттого погибающая совместно с ним. Другие актёры кроме того не вызывают сомнений. Визуальный перечень выполнен в болезненных тёмно-жёлтых тонах, усиливающих ощущение атмосферы начала двадцатого века, мелодическое сопровождение в точности соответствует времени действия. Песни на вирши Вертинского, в том числе и в его исполнении, органично дополняют картину, придавая единство форме и содержанию.
Интересно, что предельный натурализм Балабанова практически не касается эпизодов, связанных с «приходами» и «ломками» главного героя. Они продемонстрированы кратко, без красочных подробностей, присутствующих в других известных фильмах, посвященных наркомании, например: «На игле» («Trainspotting») и «Реквием по мечте». Однако проблема наркотической зависимости удалась режиссёру «Морфия» отнюдь не хуже, а возможно, более того, куда более реалистично.
В целом, «Морфий» говорит о продолжающемся творческом подъеме Балабанова, режиссёр не повторяется, не паразитирует на своих предыдущих удачных приёмах и находит свежие формы самовыражения, притом оставаясь узнаваемым. Наверно, один и труднообъяснимый прокол на этом творческом восхождении Балабанова - кинолента «Жмурки».
Фильм завершается сценой в кинотеатре, и надпись «Конец фильма» возникает на втором экране, том, на - тот, что смотрит основополагающий герой. Этот приём подставляет зрителя на местечко главного героя, меняет их местами, заставляет почувствовать себя в роли конченого, отравленного морфием человека. И в самом деле, просмотр оставляет тяжёлый осадок, образы фильма ещё продолжительно в дальнейшем терзают воображение. За без малого двухчасовой приём «Морфия» доводится расплачиваться многодневной ломкой.