ЛИТИНСТИТУТ - СТУДЕНЧЕСКИЙ И ШУРТАКОВСКИЙ

Валера Роньшин, сочинитель из Санкт-Петербурга, уже тогда был знаменит. Его печатали и «Советская культура», и «Юность», и «Новая юность». Мы нашей группой семинаристов Владимира Орлова ходили в «Юность» на совещание редколлегии, и там всем безотложно стало понятно: у Валеры Роньшина - невероятное будущее. Так оно, в общем, и оказалось. Он не только продолжил и развил свою парадоксальную прозу, он на этом более того, чуть-чуть разбогател, надобно полагать, раз в Санкт-Петербурге, где он живёт с семьёй, приобрел ещё и отдельную квартиру для работы. А диплом он защитил позднее всех: ему было недосуг заниматься дипломом, он уже тогда активно, полным-полно писал... Как в текущий момент помню: ходит Валера из комнаты в светлицу и каждого просит - расскажи, мол, о самом ярком эротическом впечатлении или ещё о чём-нибудь таком. Он каждую минуту, где бы он ни был, по крупицам составлял жизнь. Помню его изречение в одном из его ранних рассказов: «Писатель должен обрисовать своё время и умереть». Он мечтал пройти-объехать Россию автостопом. Скорее удивлюсь, ежели он этого не сделал: финальный раз мы созванивались в финале 90-х, - он был этакий же. Он состоял из ног и башки с руками, чтобы писать. Длинных-предлинных ног. Россия автостопом была заложена даже в том, что он и родился-то не с телом и туловищем, как у всех, а с длинными-предлинными ногами, - те, что ему чисто заменяли тело, или выходил их специально, чтобы одолеть путь Россию автостопом. Тела у него как бы и не было вовсе, и сиё облегчало задачу. Ноги у него были не только длинные, но и крепкие, и ему ни черта не стоило, скажем, в отсутствие троллейбуса 3, - тот, что возил нас от театра Ленкома до общежития на Добролюбова, предложить миновать данное пространство - пол-Москвы! - пешком. Для троллейбуса это было два десятка остановок и 30 мин езды. Мы как-то пустились с Роньшиным в таковый поход и, помнится, часа за полтора это расстояние прошли. А после этого ещё как-то ходили - вечерком на неблизкий вокзал за билетом. Никогда не ходила хвостиком за мужчинами, ни раньше, ни позднее. Тем значительнее окончательно не любила молодых, практически сверстников, ни в жизнь не предугадывала в них учителя. А тут ходила и предугадывала. С Валерой было быть может вот такое, детски-ученическое, совсем платоническое общение. Я колесила за ним без оглядки по этим двум маршрутам, как колесила в своё время, в детстве и ранней юности, за своим обожаемым дядей по маме, непререкаемым авторитетом, уральским художником Виктором Седовым (он ушёл из житухи рано, в 33 года, и в моей житухе его также раньше времени не стало). Я откликалась на уговоры и ходила за Роньшиным раскрыв глаза и губы и будучи готовой впитывать всё-всё. И так немудрёно и так увлекательно и несложно было шагать данные полтора, и два часа, и таковой грустью затем отзывалась память об этих походах, и полная уверенность в том, что родной поход ни в жисть не закончится и что удивительна, бесконечна жизнь... Вернее, то, что житуха удивительна, - осознание этого придёт уже потом, годков через пять или десять, да-да, удивительна благодаря и беседам, встречам, походам по Белокаменной вот с такими людьми, как Валера Роньшин. Через пять-шесть лет вслед окончания института я заметила, что библиотека моего сына полнится книгами, о - тех, что я ровным счётом нифига не знаю. Он не столь читал, сколь сиживал за компьютером, но книги, которые он читал, были определённых авторов, он как-то мог выискивать их в сонмище новомодной литературы для детишек и подростков, и в один миг я заметила, что авторы чудесным образом повторялись. То есть, он выбирал и находил что-то своё! Я с удовлетворением отметила, что наследник не приемлет односложной, тривиальной литературы, а любит что-то своё, таинственное и непростое. Среди книг были Толкиен, позднее Стругацкие, Алекс Орлов и... Валерий Роньшин! Просто Роньшина оформляли, как многих, и я как-то не тотчас заметила первые его две книжки в библиотеке сына. Я стала привозить ему всё-всё, что издавали нового из созданного Валерием Роньшиным - с киевской Петровки, из «Райского уголка» в Харькове. Сыну было непросто очутиться ни с книгами, ни с журналами, подавляющее число их казались ему пустыми и неинтересными. Но Роньшин, а его мы умудрялись даже отыскивать в санаторских библиотеках в Крыму, - его книги я немедленно тянула сыну, всё-всё созданное им, и ещё что-то других авторов, - отпрыск нечасто откликался на другие книги, а Роньшина принимал безоговорочно, уяснял текст взахлёб, и даже расстраивался, что история закончилась и книжица дочитана. Со временем это моё бессилие в поисках качественной подростковой литературы для сына стало мне напоминать те мои походы по Москве: вот, мол, редко с кем хотелось бы идти, да ещё долго, а вот с Роньшиным и километры не замечались. Писатель должен описать своё время...

Из преподавателей все мы на первом курсе обожали Станислава Бемовича Джимбинова. Он "впитывал глазами" заграничную литературу и отлично чувствовал "непонятки" этики и философии. Ученик Алексея Лосева, он дал знать нам 24 мая 1988 года о похоронах Алексея Фёдоровича. Многие из нас тогда пошли на Ваганьковское. Там выступали с прощальной речью Виктор Ерофеев, коллеги, ученики. Мы все смотрели на не менее легендарную супругу великого учёного, последнего из могикан на ниве отечественной философии ХХ века, - Азу Алибековну Тахо-Годи, - и чувствовали себя причастными к тому великому... Мы ходили на лекции Мариэтты Чудаковой, нас звали туда товарищи с очного отделения, у нас она не читала. Помню Ерёмина, его спецкурс по Пушкину. Он говорил нам: «Зачем сочинять близкое себе стихи? Ведь всё уже написано Пушкиным». Помню эстетичных Галину Александровну и Нелю Константиновну, декана и куратора заочного отделения, они с нами невпроворот возились, каждого от чего-то спасали, изумительные женщины, и сильно притом красивые. Семён Иванович Шуртаков. Этот человечек передал зачин многим славным делам в России и за её пределами. Писатель безукоризненного, даже классического стиля, бескомпромиссный в своём чувстве манеры и меры человек, как он оберегал нас! Зелёных ещё, растерянных пред лицом великой литературы, таких неуверенных ещё в своём пере, даже инфантильных! Думаю, те, кто прошёл учебную организацию Шуртакова, - не попросту отсидел на его семинарах по мастерству, а как раз прошёл его довольно суровую школу: алел за «ляпы», признавал свою беспомощность, даже хоронил себя как литератора и хотел всё подкинуть к чёрту, оскорблялся на него, когда он безжалостно громил, тихонько так и интеллигентно, всё написанное, - те учатся у него до сих пор. Причём необязательно приезжают к нему и приходят общаться. Просто до сих пор все вытаскивают и вытаскивают из памяти некогда говоренное им. Он отразил родные для себя мысли о мастерстве писателя в книжке «Как затачивать резец». Так вот, всё это, и многое другое, без затей преследует позже тебя по жизни. И преследуют глаза - ничего что синие, такое чувство, что тёмные и грозовые, вот-вот взорвутся громом и молнией. Хотя опосля - станут, как море, штильное и лучистое от солнца.
Мы в текущее время на всём пост-пространстве Советский Союз навалом говорим о демократии и новой жизни, свежих идеалах. Чем дальше, тем понятнее становится мне, что высшей демократией является не мода, не стиль и не достижение целей общества как такового, не идеологические установки, и уж тем куда более не целковый и не каноны мирового масштаба. Высшей демократией является человек, во всей его сложности, многоплановости и многообразии - его несовершенства в том числе, его тяга то к подвигам, то к лени, тяга к земле и прошлому и вместе с тем тяга к новому. И вот данная самость и дремучесть, даже суровость и не уж очень лёгкая общительность, угрюмость, равнодушие к почестям и должностям, даже в чём-то бессребреничество, которые так и прут из иного простого русского человека, человека-шалуна и бесконечного испытателя жизни и самого себя на прочность, - это всё тоже надобно уважать, если мы уж так прытко говорим о демократии и гуманном обществе. В нас, литинститутовцев, уверенность в эдакий вот «демократии напротив и вопреки» вселил Семён Иванович Шуртаков, столичный человек не от столицы, изрядный литератор без малейших претензий по предлогу собственной персоны. Больше строгости к себе, меньше пыли в глаза, больше мысли, глаголов и дела, - сии уроки живут в тебе вслед всю твою житьё и прикладываются не только к литературе.
Уже пятнадцать лет я серьёзно занимаюсь публицистикой, издаю свою газету «Украинский формат» (газета двуязычная, имеет постоянные связи с российской Белгородчиной и американскими журналистами, членами Побратимского комитета Цинциннати-Харьков), являюсь автором журнала «Журналист Украины» (Киев), постоянным докладчиком на Международных конгрессах украинистов по вопросам нынешней истории. Работаю в Слобожанском секретариате Национального совета Украины по tv и радиовещанию. Пишу очерки, рассказы, повести, редко стихи.
Но когда соберусь в Москву, внутри всенепременно ёкает: а что привезу Семёну Ивановичу на прочтение, чем отчитаюсь? И порадую ли его или еще раз буду позорно алеть за новоиспеченный «ляп»?


Наталья ГОЛОВАНОВА выпускница 1994 г., семинар Семёна Шуртакова

Украина