У ВСЕХ СВОЯ ПРАВДА

История, подчиняясь диалектике, то и занятие меняет знаки - плюсы на минусы и в обратную сторону.
Помнится, как дружно громили в нашей печати осенью 1958 года роман Пастернака «Доктор Живаго». И самым страшным ругательством был ярлык: это, мол, «белогвардейский роман». Ещё раньше этим же словцом клеймили и «Тихий Дон» Шолохова, и «Жестокость» Сергеева-Ценского, и «Конармию» Бабеля, и «Встречу» Вольнова, и «Повесть погашенной луны» Пильняка, и, без сомнения же, «Белую гвардию» Булгакова. Доставалось тогда за «белогвардейщину» и Леонову, и Замятину, и Платонову, и Вс. Иванову, и Пришвину, и Зощенко и более того, Федину с Алексеем Толстым, как те ни старались оказаться новой власти.
Но времена меняются. После возвращения на отчизну праха вождей Белого движения Деникина и Каппеля, позже выпуска полного собрания сочинений Ивана Ильина и «Красного колеса» Солженицына, «Белогвардейский роман» в названии серии выглядит сейчас самой привлекательной издательской заманкой.
В серию вошли в основном авторские откровения эмигрантов, принимавших то или иное участие в Белом движении. Кто только пером, как Куприн, а кто и на лихом коне, как Туркул - «белый Чапаев», за два с половинкой года миновавший в Добровольческой вооруженных сил маршрут от поручика до генерала. В основном, сиё эмигранты-белогвардейцы, но не исключительно. Скажем, Булгаков или Гумилёв не были эмигрантами, а Шмелёв не принимал участия в боевых действиях на чьей-либо стороне.
Столь просторно задуманная серия объединяет, разумеется, писателей разного ранга. Здесь и узловые классики века - как Шмелёв, Куприн, Булгаков, Гумилёв. И писатели, так сказать, второго ряда, но подвергающиеся постоянному пересмотру, повышающему их престиж, - как Зуров или Несмелов. И былые успешные беллетристы, казалось навечно забытые издателями, но в настоящее время заново востребованные - как Брешко-Брешковский или Краснов. И совсем неведомые нам самородки, поменявшие в двадцатые-тридцатые годы ружьё на перо, - как Ларионов, Мамонтов, Даватц или Ишевский. Качество, порядок послания разные, но все книжки до единой объединяет одно качество - «они живые и посему от них нельзя оторваться». Так говорил о подобных - другой раз абсолютно неумелых, дилетантских - сочинениях Гайто Газданов (ещё один очевидный претендент на продолжение серии, ибо его романы-воспоминания о Гражданской войне «Вечер у Клер» или «Призрак Александра Вольфа» ставятся в настоящее время еле-еле ли не вровень с прозой Набокова ).
Есть и эстетическое свойство, выстраивающее данные книги в одну шеренгу. Это своеобразное (распространённое и в европейской литературе 20-х годов) соединение документальности, практически репортажности («новой деловитости») и прямой обличительной памфлетности. Пожалуй, от неё удерживается только Булгаков. «Белая гвардия» - вообще, имеет возможность быть, самая его «чеховская» по интонации книжица с холодновато отстранённой регистрацией фактов, характеров, реплик и с подспудным, наружно укрощённым лиризмом. (Недаром она стала основой его лучшей пьесы.)
Особой взвешенностью тона и отшлифованностью модного в двадцатые годы «рубленого» или «телеграфного» манеры отличается кроме того Н.Раевский, представленный тут двумя вещами - повестью «Добровольцы» и на уникальность насыщенным «Дневником галлиполийца». Не удивительно: свою высокую культуру сообщения и знаний данный потомок героев двенадцатого года дал подтверждение опосля по возвращении в Россию, где он под финал житухе стал одним из видных наших пушкинистов.
Старается воздерживаться от хулы и хвалы и автор воспоминаний, написанных на основе фронтовых дневников, С.Мамонтов: «Мы также не были ангелами и нередко бывали жестоки. Во всех армиях "всю дорогу" находятся извращённые типы, были таковые и у нас». Вообще, «Походы и кони» Мамонтова - одна из наиболее серьезных и выразительных книг серии. Жаль только, что данное одна книга, в которой нет предисловия, так что не разрешено нифига познать об авторе поподробнее. (Видимо, дело в вынужденном превышении «стандартного» для серии размера в триста восемьдесят в среднем страниц.)
Остальные литераторы серии не ограничивают себя в эмоциональных публицистических выпадах. Даже подобные эпики-бытописатели, как Куприн или Шмелёв. В сообщении к сыну, геройски проявившему себя на фронтах Первой мировой, но в дальнейшем расстрелянному (за это? - вопрошал потрясённый горем отец) большевиками, Шмелёв ещё в разгар революционных событий сочинял о том, что люд нагло обманывают, суля ему небывалые блага и обрекая на гибель. В романе «Солнце мёртвых» литератор берёт тоном выше:
Жестокие из властителей, когда-либо на земле бывших, посягнули на величайшее: душу хлопнули великого народа! Гордые предводители масс, воссядете вы на костях с убийцами и ворами и, пожирая остатки прошлого, назовётесь вождями мёртвых.
А Куприн в пространном и на редкость выразительном очерке своего гатчинского «сидения» в разгар Гражданской войны даже не тратит запал на изображение безумных зверств красных масс, взбудораженных бесами. «Это - рассуждает он, - не моя тема»:
Я только склоняю уважительно башку перед героями всех добровольческих армий и отрядов, полагавших бескорыстно и самоотверженно душу свою за други своя.
Не удерживает близкий себе бичующий хлыст прославленный казачий генерал Пётр Краснов, сделавшийся в эмиграции довольно известным беллетристом (чтобы затем сызнова ввязаться в потасовку с большевиками на сторонке германцев и окончить родной для себя затейливый путь на виселице во дворе Лубянки). В романе «Ненависть» он, в частности, во всех подробностях живописует октябрьские события и даёт карикатурный портрет «коротенького человечка с узкими косыми глазами» - Ленина, напомнившего главному герою толстокожего, хищно чавкающего гиппопотама. Согласимся, что образ из бестиария выхвачен наугад, отравляющего препарата в нём много, но меткости мало.
Особняком держится том, объединивших трёх стихотворцев - Гумилёва, Несмелова и Савина. Из них Гумилёв хоть и не был белогвардейцем в узком смысле этого слова, но оказался в этом месте не случайно. Он и являлся одним из писательских кумиров кадетов и юнкеров, составивших костяк добровольческой гвардии, и был расстрелян большевиками за участие в заговоре супротив советской власти. Его «Записки» в этом томе - проза не столь поэта, сколь элементарно мастера: сухая, точная, энергичная, обещавшая автору здоровенный путь в литературе, увы, до времени оборванный. Несмелов и Савин, выпустившие несколько сборников поэтических произведений в эмиграции, пытаются быть поэтичными и в прозе - играющей сменой ритмов, насыщенной метафорами. Тем самым они вносят в групповой поток этих полухудожественных воспоминаний свою яркую краску.
В каждом томе представлены, как правило, два автора. И объединены они, ранее всего, тематически. Так, в одном томе с Куприным даны три повести Леонида Зурова, о котором у нас было известно в основном, что он был секретарём («приживальщиком», «эпигоном» - определения были разные) Бунина. Это «Кадет», «Древний путь» и «Поле». В них Зуров описывает родное для себя ощущения от пребывания в той самой Северо-Западной армии, что на глазах Куприна занимала Гатчину, прицеливаясь к Петербургу.
Мало кто из авторов серии даёт себе вольность отвлечься от жарких баталий с целью описаний свой природы. Не таков Зуров. В своей прозе он кругом выказывает себя - нет, не эпигоном, конечно, но прилежным учеником Бунина.
В семнадцатом году, когда отцвела сирень, жасмин зацвёл так же буйно, как и в минувший год...
В камышах у островка вывелись утки. По вечерам у озера, где в прохладной полутьме бряцали комары, кто-то невидимый плескался и бил по воде ладонью, - играла изрядная рыба. Днём солнышко сушило густые цветущие травы, ягоды и весёлое пнище, где пни сухие, как будто серебряные, стояли, подставляя под лучи родные для себя плоские потрескавшиеся лбы.
Такая проникновенность природной лирики как невозможно убедительнее контрастирует с ужасами братоубийственной войны. Вообще, Зуров - пожалуй, убедительнейший образец очевидной полезности в иных случаях литературного ученичества. В тех случаях, конечно, когда учителем выступает таковой превосходный мастер, как Бунин.
Книги Ильвова, Ларионова, Брешко-Брешковского, Туркула посвящены знаменитому Ледяному походу, начатому в феврале восемнадцатого года добровольцами на Кубани под водительством легендарного Корнилова, а затем, опосля его смерти под Екатеринодаром, сменившего его Деникина. При этом ежели Ильвов или Ларионов интересны прежде всего деталями, то «Дикая дивизия» Брешко-Брешковского и «Дроздовцы в огне» Туркула составили, могёт быть, что ни на есть ослепительный том, - тот, что проглатывается на одном дыхании. Что, впрочем, не удивительно. Брешко-Брешковский лишь подтвердил свою славу самого занимательного беллетриста литературной эмиграции, боевому генералу, отчаянному сорви-голове Туркулу повезло с литературным обработчиком его основательных воспоминаний. Им стал испытанный, у нас всё ещё не совершенно оценённый по достоинству литератор Иван Лукаш, автор множества исторических миниатюр (в духе снискавшего себе ими славу Михаила Осоргина) и замечательного романа «Любовь Мусоргского».
Гладкопись Брешковского не заслоняет действие, сплетённое из военных (но и любовных) приключений, мягко перетекающих одно в другое. Прославленная «Дикая дивизия» под пером писателя обретает свою беллетризованную летопись, похожую на ладный детектив.
Союз Туркула и Лукаша и отнюдь порождает прозу по-своему феноменальную. От Лукаша потребовалась стилистическая полировка, с которой он справился блестяще. От Туркула здесь необыкновенная энергия, напор удалого рубаки, уверенного в праведности идеалов, за - те, что сражался. От него же - явная, без малого сказовая плакатность:
Мы бились за российский народ, за его свободу и душу, чтобы он, обманутый, не стал советским рабом.
На такие плакативные выкрики повествование срывается неоднократно; собственно, они в этом романе - как непрерывный рефрен. Да и все добровольцы у Туркула вроде ангелы Апокалипсиса в блистающих белых одеждах. Само словечко «дроздовцы» - а как раз так именовалась дивизия по фамилии её начальника - звучит в его устах как незапятнанный ратный стяг. И описываются в романе одни славные, прямо-таки чудесные победы этого соединения. Так что под конец читатель остаётся в недоумении: как такие суворовские орлы могли продуть «голоштанникам»? Впрочем, если бы вся Белая гвардия состояла из каппелевцев и дроздовцев, то, вероятно, исход противостояния был бы иным.
О том, что в реальности сражались не ангелы с бесами, а погрязшие в привычных грехах российские люди, пишет в своём очерке мудро скептический Куприн. Он приводит даже эпизод, подобно как списанный с натуры иного - нашего - времени. Это когда сердобольные граждане США из Армии спасения поставляют оставшимся без призора детишкам Гатчины и прочего Северо-Запада России горы продовольствия, - то, что по назначению - в дома призрения или ночлежки - но, при всём этом не попадает вовсе: наряду с этим им набивают близкие себе закрома государственные мужи и педагоги, посреди коих, в основном, былые гимназические учителя, воспитанные на классической русской литературе и продолжающие её преподавать!
Но таких, повторим, «объективных» суждений и запечатлений в серии очень мало. В основном это, конечно, «социалистический реализм наоборот». У каждой из воевавших сторон была родная для себя правда, как утверждал в посвящённых этой теме работах культуролог и историк Вадим Кожинов. У красных, спасших всё-таки, хотя и на время, как в настоящий момент выяснилось, «единую и неделимую» в парадоксальных зигзагах истории, близкая себе правда. У белых, вставших за тысячелетний путь русской традиции, - своя. Чтобы взвесить все доводы сторон на весах своей совести, у отечественного читателя предстала сейчас невоспрепятственная возможность.
Спрос на «белогвардейский роман» обеспечен самим ходом отечественной истории. Когда-нибудь он, сей белого цвета роман, сольётся с «красноармейским романом» в едином художественно-летописном своде Гражданской войны - самого, не исключает возможность быть, большого и трагического события в русской истории. Нет сомнений, что и через сотни годков русские мальчики, обдумывающие путь отечества, будут алчно приникать к этим "всю дорогу" кровоточащим страницам.