МОСКВА И МОСКВИЧИ

Неизвестно, так ли сиё было. Но говорят, что на градостроительный совет столицы России пригласили молодого модного режиссёра.
Барственно оглядев собравшихся, он произнёс:
- Чтобы притянуть туристов, их надобно удивить, вот я был в Брюсселе, там есть писающий мальчик.
Председатель совета заносчиво сказал:
- У нас близкое себе памятники: Пушкину, Юрию Долгорукому...
- Ну не нужно сгущать краски, - заявил режиссёр, - сочинять имеет возможность какой-нибудь конь! Вы представляете эффект! В Брюсселе мальчик, а у нас - конь!
Глаза членов совета зажглись творческим огнём. Только молоденькая архитекторша, видимо, представила и смутилась.
- А рабочий и леди из сельской местности Мухиной, - возбужденно продолжал режиссёр, - данное же отстой! Он в комбинезоне, она, пардон, в юбке!
- Они на реставрации, - подал звук секретарь.
- Вот и хорошо! - ободрил режиссёр. - Снять там с леди из сельской местности юбку, натянуть стринги!
- А лифчик? - несмело освежила память юная архитекторша.
- А вот этого не надо! - с ходу отмёл её предложение режиссёр. - Поймите, лучше матери-природы нам нифига не придумать! И потом, что это они там держат в руках?
- Серп и молот, - дал подсказку стареющий участник.
- Кошмар! - возвёл глаза к потолку режиссёр. - У вас что, нет значительнее любопытных вещей?
- Бутылку, - выложил из угла до сих пор молчавший.
- Сникерс, - неуверенно предложил что ни на есть молодой.
- Череп! - ойкнули пожилой и сам испугался.
- Бред! - подвёл результат режиссёр. - Они ни черта не держат, вследствие того что что целуются! Причём это не рабочий и колхозница, а администратор и менеджер!
Все замерли, не в силах ещё осознать, а он продолжал:
- Теперь Достоевский - он что делает у библиотеки?
- Сидит, - подсказал бородатый архитектор.
- А отчего не за решёткой? - в упор спросил режиссёр. - Вы представляете, какой результат это произведёт на гостей столицы. Достоевский за решёткой! У библиотеки, где хранятся его книги! Да все западные и восточные пресса поместят такую фотографию! Люди валом повалят, чтобы заприметить и сфотографироваться на фоне!
- А если?!. - хотел оспорить секретарь.
- Никаких если! - отмёл режиссёр. - Сидит, причём голый!..
- Нет! - вспыхнув, выкрикнула молодая.
- Хорошо, - пошёл на уступки режиссёр. - В трусах и в майке с надписью «Адидас».
- А что совершать с Маяковским? - спросил кто-то.
- С Маяковским... - режиссёр на секунду задумался и тут же решил: - Он футурист, нехай стоит ввысь ногами!
- А Гоголь... их два, - освежил память бородатый.
- Да хоть десять! - бедово отмахнулся режиссёр. - Поставить совместно и назвать: «Близнецы». И вообще, говорят, что их было двое: один Гоголь русский, прочий - хохол! То есть, украинец. Писали, как братья Стругацкие, а вслед за тем один скоммуниздил всё у второго и делал вид, что он один!
- Это правда?! - спросила доверчивая молодая.
- Конечно! - дал подтверждение режиссёр. - Или Гоголь, или кто-то другой! Но что-то такое я слышал. - И требовательно произнёс: - Что у нас ещё?
- Большой театр в реставрации, - напомнил секретарь.
- В реставрации... - проворчал режиссёр. - У вас чего не хватишься, всё в реставрации!
- Так это... двести уж годков ему...
- Да хоть триста! В Пизе одна башня падающая была - её весь мир знал! А у вас у театра восемь колонн, значит, что?
- Сделать, чтоб все падали, - догадался секретарь.
- И причём в всяческие стороны!- более точно определил режиссёр.
- Там на фронтоне лошади, - подсказал бородач.
- Да, лошадьми в текущий момент не удивишь, - согласился режиссёр.
- А ежели три «мерседеса»! - подсказал самый-самый молодой. - Или джип, «вольв» и «хамер»?
- На сцене русского Большого театра?! Вы с разума сошли! - вступился за отечественную культуру председатель.
- Тогда «Ока»?! - не унимался молодой. - Пять штук!
- Вот что, - постановил на момент задумавшийся режиссёр, - запрягите тройку. Наша милая тройка: Лебедь, Рак да Щука!
- А кто ж погоняет эту... тройку? - насторожился председатель.
- Искусство, - нравоучительно объяснил режиссёр, - великое театральное искусство в лице обнажённой девы! А лучше - двух! И целующихся!
- Вот ещё вопрос, - напомнил секретарь, - мавзолей... одни предлагают перенести вождя, другие оставить...
- Вынести-оставить... - насмешливо скривился режиссёр, - живём в рыночно-демократических условиях, а мыслим ещё по старинке! Поставить рядом гроб и со всех хотящих полежать рядом с вождём хватать громадные деньги! В космос полететь путешественник платит 20 миллионов, а тут пускай 20 тысяч! А то устроили, понимаешь, на Красной площади каток! Покататься на коньках возможно где угодно, а полежать рядом с вождём только здесь! Понятно?
- Да! - рявкнули все разом.
- Ну тогда за работу, - благословил режиссёр. - И я обещаю вам полный аншлаг!

Они дружили до войны, то есть как дружили - росли в одном дворе, играли, маленько хулиганили: кошелёк за ниточку привяжут и подсунут доверчивым прохожим. Или постукалочку сделают и, спрятавшись, с замиранием сердца дёргают за ниточку, подобно как кто-то стучит в окно. Однажды Лёха более того, залез по пожарной лестнице и прикрепил постукалочку на третьем этаже - вот потехи у мальчишек и страха у жильцов было, когда к ним в полночь в окно: бух-бух-бух!
В общем, типичное столичное детство: зимой - каток, летом - плескаться на Левобережную, осенью - в школу, что была тут же в переулке и потому воспринималась изначально как своя, кровная.
А после этого была война. И вымело подросших мальчишек со двора ветром истории, кого-то унесло в зимние подмосковные леса и там похоронило, кого-то швыряло, калечило, но донесло до Будапешта, Праги, Берлина. Даже Петьку Рожкова ветер отхватил от пьяных застолий и плясок и донес аж до Бронниц, где он и прокантовался всю войну в некий тыловой части. Людям в глаза смотрел хитрецом - убеждён был, что все ему завидуют. Да не о нём речь, о Лёхе...
Он-то знал, что белое - белое, а чёрное не зелёное, не мог он себя чувствовать счастливчиком, хотя хватко прикинулся психом и на фронт не попал. И жил потихоньку со старухой матерью, - та, что нисколько не была старухой, но одевалась и вела себя, как скорбная старушка. Прошмыгнёт тенью по двору и чисто нет её, да и обитали они не как все в коммуналке, а в одноэтажной пристройке, что прилепилась к четырёхэтажному дому, как бородавка.
В кино обыкновенно показывают проводы на войну в июне 41-го, аки не провожали в 42-м, 43-м, 44-м, 45-м... Но не будем пенять, мы только напомним, что не враз опустели столичные дворы, и с каждым годом фигура молодого мужчины всё больше выделялась и кидалась в глаза. Особенно в женские. Но не вязалось тут у Лёхи: женщины ему нравились красивые, а он с клеймом психа и с глазами побитой собаки мог полагать на внимание тех, кто его раздражал. И приведя по пьянке вечерком какую-нибудь в дом, он утром, протрезвев, а ещё хуже со злого похмелья, яростно гнал её прочь, скандалом подтверждая жильцам, что он сумасшедший.
Вот так и текла его жизнь, как влага из протекающего крана. И кончилась великая война, и полным-полно было в сауне на Домниковке тех, кто без ноги, без руки... сей держит культяпкой шайку с горячей водой, тот мочалкой трёт исполосованное тело, иной прыгает по скользкому полу на одной ноге, на костыль опираясь... герои, защитники.
Лёха в сауну стал бродить реже, другой бы бахвалился своей нетронутостью, а ему в укор всяческий рубец на сторонний коже, наколки сии бравые: корабли, якоря, звёзды, Сталин, Ленин... Молчал, но бесился. А уж когда Сашка домой пришёл, совершенно потемнел взором, казалось, как будто глаза его из пещеры смотрят, из черноты, где притаился зверюга ярый.
Сашка, - тот, что до войны у него как бы в подручных ходил, без одобрения и "колотун-айран" взять не решался, Сашка, над которым Лёха посмеивался, возвратился героем. Ошеломительно немало было у него наград даже для того времени, когда ещё не путали боевые медали с юбилейными, а значки с орденами.
Сашка слова изречь не успел, а уж стал злейшим врагом. Это он - Лёха, должен был прийти с войны победителем, у него должны быть ордена, это у него должны спрашивать: «Ну как там?», а он, вставляя сигарету в наборный мундштук и щёлкая трофейной зажигалкой, не безотложно отвечать, что польки, конечно, красивые, что... да что говорить!
А Сашка ходил уже в гражданской одежде, пристроился на завод, и всё бы ещё ничего, но вошёл как-то раз во двор под руку с женщиной, и - обомлел двор. Замерли старушки на скамейке, разинули рты мужики, игравшие в домино. Сашка и сам был снаружи не дурён, аль что простоват, а тут, рядом с таковой красавицей - Иван Царевич!
«Артистка!» - только и вымолвила некая старушка. А мужики какими-то предательски-вежливыми голосами сказали: «Здравствуйте!» и ещё минут пять сиживали с дурацкими улыбками, забыв про игру. И ребята, кто постарше, перестали игрывать в казёночку, оставив без присмотра медные финансовые средства в квадратике, ножом прочерченном на земле. А уж девчонки, что прыгали через верёвочку, взмахивая двумя косичками, про их вспыхнувшие глаза и изрекать нечего.
Лёха в настоящее время реже выходил из своей каморки. Работал он в какой-то мелкой мастерской на Трубной. Уйдёт на трудовую вахту - вернётся, ни на кого не смотрит. Если прежде нет-нет да присядет на лавку рядом с мужиками-доминошниками - сам-то не играл никогда, в настоящий момент и этого не делал. По вечерам орал на мать, а она - летом окна открыты - только и говорила: «Тише, перед людями же стыдно!»
Случалось, выпивал в одиночестве, садился на ступени перед своей дверной створкой и, набычившись, давил всех взглядом. Девчонки с прыгалками отходили подальше к воротам, мужики и те, поумерив пыл, стучали костяшками не громко.
В один таковый закат дня и сунулся Сашка к нему. И поймал Лёха пьяным ухом нотки сочувствия - да от кого?! От Сашки! И прорвало его. Лёха, да его Лёхой никто уж и не звал, всё больше по фамилии: Егоров, орал, словно на его глазах мир рушится. «Ты! Ты!» - надрывался он, упрекая в чём-то ничего не понимающего Сашку, которого Сашкой также уже никто не звал, а величали Петровичем.
А опосля - и откель уж она у него принялась в руке - ткнул Сашку отвёрткой... И только тогда замолчал, и только тогда заголосили бабы, - те, что в недоумении, примолкнув, держали под наблюдением эту сцену.
Вызвали «Скорую помощь», вызвали милицию. Раненого увезли к Склифосовскому, правонарушителя в первую голову в отделение, а позже в психбольницу имени Ганнушкина.
Осенью, когда листья с больших тополей уже опали, Саша вернулся во двор. Зимой предстал и Лёха... И жили они дальше, стараясь не подмечать дружбан дружбана до 1969 года, когда нашенские дома сломали, а всех переселили в Перово.
Я ещё успел посетить там, походил по запущенным лестницам мимо распахнутых, сорванных дверей, даже залез на крышу, где у дяди Коли была голубятня. Пустое было без голубей небо, пустой был внизу двор...

Keywords: