ГОЛУБКА С ОЖЕРЕЛЬЕМ

На подоконник опустился голубь. Белый, с коричневато-жёлтым ожерельем. Меня данное особливо не удивило. Оттого, может, что в округе осталось ещё несть числа частных домов, голуби то и занятие попадаются на глаза. Да и чем сейчас городского человечка удивишь? Уж во всяком случае - не голубем. И золотистых видели, и белых, и жёлтых, и попросту голубовато-сереньких, и с ожерельем, и без. Но голубь ли это? С таким-то роскошным ожерельем! Такое прекрасное - скорее голубке к лицу.
Уткнулся я в свою авторский начальный вариант произведения и продолжил работу.
Должно быть, прошло много времени, во всяком случае, о голубке я забыл, но поднял голову, а она всё там же, за стеклом на подоконнике. Наверное, так и не шевельнулась, сидит, грудку выпятила. Сказал бы, на солнышке греется, но день пасмурный, к тому же с севера холодом потянуло. И сиё - в серединке лета!
Она также подняла голову, немножко повернулась, подобает быть, почуяла, что за ней наблюдают. Глаза, похожие на две росинки, уставились на меня. Самое большее между нами - метра два. Сидим, ни звука. Словно идёт состязание: кто кого пересмотрит, кто кого победит. За двойным стеклом - она, голубка с ожерельем, по эту сторонку - я.
Вдруг отчего-то мне стало неловко. Всё-таки человечек я, а сижу и с птицей тягаюсь. Она, бесхитростная, сидит на ветру, замёрзла, вон и лапки красные, как свёкла. И в тот же момент переменился угол зрения её туповато-равнодушных глаз-росинок. Словно тёплый ослепительный свет брызнул из них. Я непредумышленно встал и заходил по комнате.
Голубка тоже отвела глаза, поднялась и тоже с некий более того, степенностью в походке зашагала вдоль подоконника. Дошла до финала и повернула обратно. «Тук-тук», стучат коготки по настеленной жести. Что это? Передразнивает меня? Шаги становятся всё уверенней, стук по жести всё громче. Конечно, передразнивать она и не думает. Это я так по своей человеческой мнительности рассудил. Просто у неё тоже затекли ноги, и она приняла решение пройтись.
Должно быть, от неловкости пробудилось в душе сострадание. Я взял ломоть хлеба и осторожно, чтобы не спугнуть её, отворил балконную дверь. Но как бы осторожен я ни был, голубка вспорхнула с подоконника и перелетела на перила в дальнем уголке балкона. Сидит, едва повернув голову, и следит за мной. Достаточно одного шага или одного неосторожного движения - она вспорхнёт и скроется из глаз. А этого почему-то весьма не хочется. Я раскрошил хлеб, насыпал его на подоконник и ушёл в комнату.
Степенно сиживала голубка, не торопилась, ждала, когда я закрою за собой балконную дверь. Лишь убедившись, что я не учиню какой-либо хитрости, легонько взмахнула крыльями и перенеслась вспять на подоконник, ещё раз взглянула по сторонам и принялась клевать хлебные крошки. Снова загремела жесть. При этом голубка не забывает кинуть через стеклышко взор в комнату. Порою, укладывая удобней крылья, лёгким поклоном выражает мне благодарность. Склюнув завершающий кусок хлеба, она снова перелетела на перила. Но в настоящее время пристроилась не в дальнем углу, а поближе. Я принял это как знак доверия и позволение вылезти на балкон. Видно, я уже весь отдался воле залётной голубки с роскошным ожерельем, вышел, как она ожидала, и накрошил хлеба ещё.
Голубка сызнова принялась клевать. Должно быть, ныне она сыта, улетать не спешила. Вскинув голову, кинула взор через стекло и, как будто пересчитывая малые пёрышки около крыльев, принялась чистить в них клюв. Не торопясь, с удовольствием и сильно аккуратно. Вскоре встряхнулась: вот, дескать, и с этим делом покончено! Вновь, склонив голову, вылупилась через стекло. Затем, раздув пёрышки на горле, несколько раз дёрнулась, словно её как черт из табакерки одолела икота.
Я тут же, сделав вывод, пошёл на кухню и принёс в чашечке воды. Осторожно открываю дверь, а в душе сомнение: а внезапно я ошибся, а аки детская неожиданность ей влага окончательно не нужна? Нужна ей твоя вода с хлоркой! Земля от вчерашнего дождя ещё не просохла, лужи повсюду. Наелась и нифига больше не хочет. Чуть не так, фр-р-р - и нет её. Не то, что птицы, многие люди такие. Нужен ты кому - так и вьются рядом, прошла нужда - их и след простыл. А она - всего только птица. Раздумывать не станет - вспорхнула и улетела.
Но птица заново поразила меня. Только я ступил на балкон, а она... возьми да и сядь на плечо! Стою в растерянности, не знаю, что делать, шевельнуться боюсь. Такое доверие! Сидит голубка на моём плече и воркует...
Сколько длилось такое моё состояние, я не знаю. Но и в данный раз голубка сама выручила меня. Проворковала что-то как бы «молодец, оправдал доверие» и, взмахнув крыльями подле самого уха, перелетела на руку, державшую чашечку с водой. Затем в окончательный раз испытующе бросила взгляд мне в глаза, дескать, не ошибаюсь ли, и сунула клювик в воду.
Это было впервые, что вольготная птица беспрепятственно сидела на моей руке. О прирученных птицах или тех, что сидят в клетке, я не говорю, они другие. У них в глазах стеклянной плёнкой застыла тоска. А сия вольна, на высоте восьмого этажа пьёт влагу с руки, но миг - и рванётся в простор. Оттого и в глазах ни тени страха нет. Я иной рукой коснулся её крыльев, провёл по белым перьям, погладил пуховое коричневато-жёлтое ожерелье, не мог я лишить себя этакий радости...
Назавтра в то же самое время голубка с ожерельем опять опустилась на подоконник. Так нежданно-негаданно у меня возникнул свежеиспеченный друг...
Возможно, тут-то и реально бы определить точку. Однако эпизод с голубкой с коричневато-жёлтым ожерельем освежила память другое происшествие, - то, что лежало в сундучке моей памяти, уже полузабытое.
Случилось это года три назад. Мы тогда только что переехали сюда, на новую квартиру, совершенно в прочий финал большого города. Всё чуждо, непривычно. Лето клонилось к осени. Каждое начало дня выхожу спозаранок и бегу к расположенному неподалёку старому аэродрому. Я тут не один, кто вот так же на тихих дорожках делает пробежку. Но знакомых никого, я их не знаю, они меня. Ни рукой никто не махнёт, ни головой не кивнёт, бегаю в одиночестве.
В одно такое утро и произошёл случай, поразивший меня. Бегу я мало-помалу себе, и неожиданно близ самых ног упал ломоть высохшей глины. Ударился и разлетелся на несколько маленьких кусочков. Я содрогнулся и остановился. Огляделся. Самое удивительное, что никого не видно, ни спереди, ни сзади. И дерева или кустарника, за которое возможно было спрятаться, поблизости нет. Минуту я стоял, озираясь, не зная, как понять, на кого подумать. Так, в недоумении, и побежал дальше.
Ладно, этим бы всё и кончилось. Назавтра в то же время и, можно сказать, в том же месте, всего в метре от меня вновь ударился кусок глины и разлетелся маленькими кусочками. И сызнова ни одной активный души поблизости. «Нет уж, - поделился я себе, - чего не хватало! Чтобы любой день тебя обстреливали! Выведу я этого шутника на чистую воду!» Сказал и прямиком направился к бугорку, - тот, что находился метрах в пятнадцати в сторонке от тропы. Может, какой-то давний знакомый принял решение подшутить. Но сколь ни искал, не то что человека, даже маленькой птички не обнаружил. Словно в земельку провалились, ни звука, ни вздоха. Спрятаться тут негде. Стало тревожно. Я повернул домой. Пробежка уже не в пробежку, а опосля и работка была не в работу.
Прошло несколько дней. Однажды утром, когда рассветные лучи плескались в росе, я еще раз побежал по той дорожке. Не спешу, бегу в обычном ритме. Стараюсь быть спокойным, но чем ближе становится то место, тем сильнее начинаю волноваться. Неужели вновь посмеют измываться необходимо мной, заново швырнут в меня куском глины? Бегу, а сам резво посматриваю по сторонам, порою оглядываюсь назад, как снег на голову кого-то захвачу врасплох. Где же он спрятался? Или они? Добежав до того места, которое для меня уже стало грозным, угрожающим, где уже два раза в меня запустили комьями глины, я ненамеренно остановился. Вперёд-назад посмотрел, кинул взгляд по сторонам.
Ну, бросайте! Только уже вслед за тем не бросите, сей ком будет последним. Так длиться не может, я оттого что не в прятки игрывать пришёл. Не далее бегу, что пятки чешутся, а для того, чтобы размять туловище перед долгим днём, бодрости набраться. Нашли с кем шутить!
И в этот что ни на есть миг, когда я стоял и вертел головой по сторонам, упал ком глины, твёрдой, как камень. И не на дорожку упал, не в траву на обочине, а шлёпнулся прямо мне на макушку. Кто? Что? Как? Зачем? Откуда? Ответ нашёлся тут же. С отчаянным карканьем: «Кар-кар, я здесь!» - нужно мной пролетела чёрная ворона. Улетела и даже не оглянулась. Долетев до одинокой ивы, росшей по другую сторону большого поля, она перестала размахивать крыльями, ещё раз громко каркнула и опустилась на верхушку. Из листвы вырвалось громкое карканье и долговременно не умолкало. Товарищи поздравляли её с победой.
Ком глины, угодивший прямо в темя, встряхнул мою память. И я вспомянул то утро, когда вышел на пробежку в первейший раз. Когда я добежал до этого самого места, то увидел, что на тропинку, будто чёрное облако, опустилась стая ворон. Я, не раздумывая, мол, другого вам местоположения нет, как на дороге, поднял что-то твёрдое - то ли камень, то ли глину - и запустил в них. Попал или нет, не знаю, но стая с криком поднялась и, жестоко переговариваясь, полетела и села на эту самую иву. А я побежал дальше, напрочь выбросив всё это из головы.
Выходит, несколько дней они преследовали меня и, наконец, настигло меня воронье возмездие. Вон ибо как торжествуют, через всё поле слышно их.
С того дня меня оставили в покое, никто на темя булыжник не бросал. О поучительном уроке, который преподали мне чёрные вороны, я пытался поведать и дома, и на работе. Все смеялись, но никто мне не верил. А коли другие не верят, то и я понемногу забыл. Голубка с ожерельем напомнила про этот случай...
Об этом, наверное, и говорят: задолженность платежом красен. Это я на собственном темени узнал. И толк нисколько не в том, что голубка белая, а ворона была чёрной.
И всё же хорошо, когда, спустившись с неба, перед твоим письменным столом садится голубка. Вот и ныне она примчала снова. Белая голубка в коричневато-жёлтом ожерелье.


Ринат МУХАМАДИЕВ
Перевод с татарского Ильгиза КАРИМОВА