МЕЛВИЛЛОВСКАЯ ЗАКВАСКА

Конецкий неизменно был для власти шибко неудобным писателем. Он мог в лицевое "обличье" заявить высоким начальникам всё, что о них думал. Ему ни черта не стоило поставить подпись послание в защиту опальных художников. Сколько раз из-за этого его книжки вылетали из всех издательских планов. Чиновники думали, что Конецкий не выдержит и сломается, прогнётся пред сильными мира сего. А он позже каждого устроенного начальниками искусственного шторма уходил в штопор, находя избавление в бутылке. Ему казалось: лучше допиться до ручки, нежели заискивать перед властью.

Виктор Викторович Конецкий появился на свет 6 июня 1929 года в Ленинграде. Его папа - Виктор Базунов был следователем, вслед служил транспортным прокурором. Мать - Любовь Дмитриевна Конецкая в юности участвовала в «парижских сезонах» труппы Дягилева. Но ещё перед войной семейка распалась. Виктор со старшим братом Олегом остался у матери. Он и фамилию опосля взял себе материнскую. А батя во второй раз женился на немке, что в сталинские времена не приветствовалось. До войны Конецкий навалом рисовал. Под финал житухи он вспоминал, как «занимался во Дворце пионеров у Деборы Иосифовны Рязанской. Ещё совершенно маленьким мне было неловко оттого, что я рисую лучше её, и она сиё сама мне говорила. Помню, вслед летних каникул показывала мне свою - холодную, более того, ядовитую в зелени, живопись - и плакала оттого, что пишет плохо. Потом вытерла слёзы и всё щурилась, щурилась на родное для себя работы, а позже смотрела на меня с надеждой и, конечно, вздыхала... А мама иной раз говорила, смотря на нарисованное: «Се лев, а не собака!..» (В.Конецкий. Ненаписанная автобиография. СПб., 2006). Первые серьёзные испытания на долю Конецкого выпали в войну. Сначала пострадало жильё. «Мы обитали в коммуналке, - строчил Конецкий, - деталь которой смотрела окнами на канал, - тот, что ныне называется Адмиралтейским. Окна вылетели при первой же бомбёжке. Комнаты на той сторонке квартиры стали нежилыми. У нас там стояло пианино. Однажды на нём образовался сугроб». Потом начался жуткий голод. Смерть косила всех без разбора. Конецкий вспоминал: «Я пошёл наведать тёток, маминых сестёр. Когда поднялся к ним, одна из них была мертва, лежала голая, подле неё записка: «Когда умру, зажгите мою венчальную свечу». Вероятно, перед смертью вышла с ума: она почему-то сберегла заветную свечу. (К тому времени все свечки были съедены.) Другая тётка была жива, но примёрзла к креслу. Увидев меня, она только и делала, что орала: «Ты ангел, ты ангел, ты ко мне спустился!» Иногда она приходила в сознание и нашептывала что-то значительнее осмысленное. От взрыва на лестнице ей перебило позвоночник дверным крюком. Она доползла до кресла, залезла в него, ждала смерти, но тут пришёл я. Что мне было делать? Помню, обыскал всю квартиру и нашёл только деревянные колодки для обуви. Этими колодками я растопил печурку. Мёртвую тётку накрыл простынёй. Живую, Матрону Дмитриевну, я постарался поднять и привести в чувство... Доплёлся за матерью... Ей удалось направить тётку в госпиталь...».
Из блокадного Ленинграда Конецкий с братом и родительницей вырвались только весной 1942 года. Уже в 1984 году беллетрист повествовал критику Валентину Курбатову: «В апреле 42-го мы прорвались через Ладогу. Мать везла нас в Ташкент. Голодных нас накормили жирной гречкой, хотя не нужно было быть врачом, чтобы понять, что данное смерть. Мы подыхали от поноса, когда уже нечем было ходить. Мать не ела неделю, но хворь не проходила. Мы ждали, что она помрёт со дня на день. Поседела, волосы свалялись - волосы умирают первыми. Но она была фантастично верующий человечек и не могла умереть, не выходив нас перед Богом. Может, только тем и держалась» («Литературная Россия», 1998, 20 марта). Вместо Ташкента Конецкие попали в Киргизию, где они выжили только за счёт небольшого огорода. Когда родные войска блокаду в конце концов прорвали, все потянулись в Ленинград. Но учёба Виктору уже не давалась. Школу он стал прогуливать. Все дни напролёт Конецкий, гуляя по городу, вчитывался в объявления о приёме в ФЗУ. Зато вечерами ему понравилось теряться в Таврическом дворце, где в течение некоторого времени "вкалывали" вечерние классы художественного училища.
Мать крайне переживала за неприкаянность сыновей и попросила в ситуевину вторгнуться своего бывшего мужа. Отец, воспользовавшись приятельскими отношениями с адмиралом Николаем Авраамовым, в августе 1945 года учинил отпрысков в Военно-морское подготовительное училище. Днём пацаны учились, а ночами занимались ремонтными работами, разгружали вагоны и репетировали парады.
Позже Конецкий поступил на штурманский факультет 1-го Балтийского высшего военно-морского училища, - то, что готовило кадры для подводного флота. У него возникнула свежая тяга - стихи. Приятель - Юлий Филиппов уговорил отдать официальные материалы на филфак Ленинградского университета. Экзамены за первейший вектор движения Конецкий ходил сдавать к профессорам на дом. Но затем министр обороны Булганин всем курсантам воспретил параллельно обучаться в гражданских институтах. Окончив в 1952 году училище, Конецкий попал на Северный флот. Сразу опосля встречи нового года он чиркал брату: «Я, кажется, на 1/2 осуществляю свою мечту о том, чтобы обогнуть шар ниткой своего курса. В финале этого месяца, ежели всё будет нормально, уйду к Косте Денисову, а не исключает возможность быть, и дальше к югу. Пойду по своим водам, по следам Нордшельда. Всё это занятно и почётно, но располагал информацией бы ты о том бардаке, несуразице, неподготовленности к тому, что нужно на кораблях. Я буду капитаном корабля водоизмещённостью 318 тонн, мой корабль самый-самый здоровый из отряда однотипных, и поэтому, а ещё потому, что я из аварийно-спасательной службы, - мы названы аварийно-спасательным кораблём, и сильно тяжёлая ответственность аварийного обеспечения такого большого и трудного похода ляжет на мои хилые плечи. Впереди безгранично непочатый край трудного. Тяжёлая ответственность за людей, за миллионные ценности, за свою совесть. Опыта, конечно, мало. Простая швартовка и то перенапрягает нервы. Трюма полны ценным, разнокалиберным, готовым для рынка грузом, а у матросов далече не всё в порядке с деньгами». В прочий раз Конецкий, спасая тральщик с тремя пробоинами, немного сам не утопнул в Баренцевом море. Потом в самые лютые холода его бросили вытягивать затонувшую баржу с рванувшим боезапасом. Там до этого случился пожар, и погибло пять человек. Спасатели в первую очередь должны были переловить все трупы, в то время как их не унесло сильным течением в океан. Но старшина под влагой допустил ошибку, и туловище первого покойника при подъёме упало лицом на иллюминатор водолаза. Со спасателем случился шок. Он от последующих погружений отказался. Пришлось в влагу шагать Конецкому.
Ещё на флоте Конецкий "намарал" несколько рассказов. Один из них он отправил Константину Паустовскому. «Я обращаюсь к Вам, - сочинял младой офицер, - как к человеку с огромным жизненным опытом, человеку, сумевшему протянуть благородно и прекрасно полным-полно трудных десятилетий. Какая бесславная желчь появляется, когда читаешь заведомо ложные, поддельные, без собственной мысли и чувства вирши и романы из громких, лишь по внешнему виду идейных слов. Когда видишь, что пишут люди, чуждые истинному, глубокому благоговению перед марксизмом и ленинизмом. Ответьте мне на это, но так, чтобы я понял, что сами Вы понимаете в происходящем в державе и партии до самых глубин». Но Паустовский нифига не ответил. В марте 1955 года Конецкий демобилизовался. Но уже через пару месяцев он приткнулся капитаном в администрацию Севморпути, став перегонять из Петрозаводска на Камчатку некие суда. А вслед за тем его потянуло в писательское объединение к Леониду Рахманову. Компания там подобралась весьма разношёрстная. Из флотских у Рахманова занимался Валентин Пикуль. Борис Сергуненков до литобъединения перегонял стада овец то ли из Монголии в Китай, то ли из Китая в Монголию. Виктор Голявкин успел начудить в Академии художеств, но силу ему придавали нимало другие приключения, он ибо один из начинающих прозаиков имел разряд по боксу. Спустя год у Конецкого в журнале «Звезда» вышел первый очерк «В утренних сумерках». А там подоспела очередность и первой книги «Сквозняк».
Конецкого тогда очень опекала Вера Панова. Она как-то раз достала даже Александра Твардовского, хотела уболтать того напечатать в «Новом мире» краткий опус Конецкого «Путь к причалу». Твардовский согласился с Пановой: «Спору нет, это человек способный, и рассказик совершенно грамотный литературно». Однако печатать Конецкого он отказался. В июле 1958 года Твардовский черкнул Пановой: «Дело в том, что это не куда более как чтение, - то, что рассказ написан, не забываешь ни на одну минуту. И написан он от читки подобных историй на море и на суше, а не от иных побудительных причин. Ни одним краем он не смыкается, не соприкасается с подлинной жизнью, он скорее уводит от неё, от скучной и обыденной житухе в область занятного, сладостно-страшного, взятого издалека, без непосредственного риска для читателя самому соприкоснуться с испытаниями, выпавшими на долю отважной четвёрки, погибающей сообща со своей «посудиной» в штормовом северном море. Мне ненамеренно пришла на память история смерти «Руслана», рассказанная Соколовым-Микитовым в очерке о спасении «Малыгина». Там я не мог "впитывать глазами" без слёз, и занятие не только в фактической подлинности страданий и погибели тех людей приблизительно в этих же северных водах. А в том, что сочинитель просто заставил меня предварительно возлюбить их, обвыкнуть к ним житейски. А тут, по совести, мне никого не жалко из гибнущих, - они для меня не люди, а герои рассказа, предназначенного взволновать меня, читателя, крайней остротой ситуации, жертвенной лихостью боцмана Росомахи, обрубающего трос, связывавший до сих пор его посудину с буксиром и дававший ещё надежду на спасение. И автор знает, что мне их не жаль, он, например, озаботился тем, чтобы выдумать боцману Росомахе сентиментально-пошловатую историю сближения с некоей условной Машей, - та, что в настоящий момент ждёт его на берегу. Но Маша, как и какая-то Галка для другого члена команды погибающей «Даго» - она мне также не близка и не дорога, потому что её нет на самом деле, она освобождена от примет живого лица, каким имеет возможность и подобает быть лицо вымышленное. Так что они гибнут, а я буду чай пить, и я прав: не по кому мне тут плакать». Сразу после выхода первой книги встал вопросный мотив о приёме Конецкого в Союз писателей. Рекомендации ему дали Рахманов, Панова и Михаил Светлов. Причём если Панова исписала несколько листов бумаги, то светлов проявил лаконичность. Его рекомендация уложилась в одно предложение, в котором ключевыми были три слова, утверждавшие, что Конецкий - «хороший парень». Хороший чувак к тому времени связался с киношниками. Он видимо-невидимо что предлагал киностудиям. Но славу ему принёс сценарий «Полосатого рейса». Толчок передал Хрущёв. Конецкий вспоминал: «Хрущёв встретил, кажется, императора Эфиопии и повёл его в цирк. На Маргариту Назарову, с тиграми. После представления Маргарита принесла в правительственную ложу тигрят. Хрущёв растрогался и говорит: у нас-де эдакая леди замечательная, подобные тигры, а кина нету. И по всем киностудиям державы был брошен клич: сразу соорудить киношедевр про Маргариту Назарову. Директорат - на дыбы. Стали разыскивать сценарий. Я кое-какие после этого читал. Один драматург поместил тигра в коммунальную квартиру. Сказали: очернение действительности. Другой накатал про колхоз, в котором таковая зажиточная жизнь, что они близкий себе зоопарк открыли. Ему отвечают: лакировка» («Неделя», 1998, 2). А у Конецкого отыскалась родная для себя изюминка. Он, когда "материализовался" за сценарий, припомнил случай, когда их корабль с острова Врангеля перевозил в Мурманск трёх медведей для местного цирка, и один зверюга в стезе выбрался из клетки. Директору студии «Ленфильм» данная история понравилась. Мишек тут же переделали в тигров. Да ещё в подмога студия передала Конецкому опытного Алексея Каплера.
Потом Георгий Данелия принялся за рассказ Конецкого «Путь к причалу». Сценарий для фильма они чиркали вкупе в Арктике на борту корабля «Леваневский». Затем появилась мысль картины «Тридцать три». Позже Конецкий сказывал Валентину Курбатову: «Мы пришли на студию: Я, Вася Аксёнов, Юра Казаков, Валька Ершов и Гия Данелия. «Давайте, - говорим, - пакт на пятерых. Что, итальянцы способны сценарии ротами писать, а у нас кишка тонка?» Ну, видят таковый парад звёзд - подписали. Мы рванули в Одессу и утопили аванс в водке. Первым мчался Вася, вторым подцепил родной для себя рюкзачок и удочки Юра Казаков. А перед нами замаячила надобность возвращать аванс. Ну уж, кхм! Мы завязали намертво и месяц писали. Катались со смеху, заводили дружбан друга. Я сейчас знаю, что комедии вообще необходимо строчить не меньше чем вдвоём. Гия тогда выписал из Кремля всамделишный эскорт с «Чайками» и мотоциклами, чтобы хватить в Верхние Ямки через кур и кальсоны, мотающиеся над дорогой. И у нас был отличный эпизод, когда Травкина от лица человечества провожают главы государств: Никита наш, Эйзенхауэр, де-голлевский нос... Камера уходила с Травкиным вверх, и оттуда, сверху, они, этакий дачной кучкой, махали руками и фуражками. Все в орденах, как новогодние ёлки. Было очень смешно» (В.Курбатов. Подорожник. Иркутск, 2004).
Переломной для Конецкого оказалась книжка «Завтрашние заботы». Она вышла в 1961 году. Александр Борщаговский в послании автору заметил, что воспринял сии опеки не только как новую и очень многообещающую работу, он возлюбила их «читательским нутром, селезёнкой, вообще всем, что в человечке живёт и чем он жив». Но самого Конецкого тогда ещё очень потянуто в море. Он мечтал покинуть в длительное загранплавание. Но этому очень противился партийный аппарат.
Партийных функционеров смущали даже не резкие суждения Конецкого, а его не знающее никаких пределов пристрастие к зелёному змию, приведшее в конце 1963 года писателя в Бехтеревку в пятое наркологическое отделение.
В Бехтеревке соседом Конецкого оказался писатель-стихотворец Глеб Горбовский. В отсутствие привычного допинга у них у обоих проснулся творческий зуд. Конецкий взялся доделывать некий очередной киносценарий. А Горбовского потянуло на лирику. Одно из поэтических произведений он тогда посвятил товарищу по палате. Горбовский писал:
На коммерческий флот Конецкого отпустили лишь в 1964 году, доверив ему сперва пост четвёртого помощника капитана.
Однако вскоре Конецкий снова оказался в центровом узле скандала. 1 января 1965 года «Литгазета» опубликовала его рассказ «Невезучий альфонс». Рассказ, припоминал потом Конецкий, был «о флотском офицерике, который умудрился выпалить с эсминца главным калибром по собственному флагману, оттого что в аппарат наводки попал таракан. Пальба пошла по мне в размахе страны. Журнал Нева» зарезал по причине идейной порочности всю авторский начальный вариант произведения книги «Солёный лёд», готовой к публикации в журнале, куда одной из глав входил «Невезучий альфонс», и потребовала аванс обратно. Но аванс я пропил... По причине банкротства я и оказался в Ленинградском городском суде» («Писатели России: Автобиографии современников», М., 1998). Кстати, суд литератор выиграл.
То, что рассказ Конецкого «Невезучий альфонс» критика разнесла не по делу, - это "въехали" все. Сложней оказалось с иной вещью писателя, с «Повестью о радисте Камушкине». В Белокаменной и Ленинграде её в целом приняли нормально. Против выступил один Игорь Золотусский. В провинциальном журнале «Сибирские огни» он разнёс «Радиста» в пух и прах. Зубастый критик писал: «Трагедия, случившаяся с Камушкиным (имелся в виду арест родителя и тусовка сына с ним в светелке следователя в НКВД), для него не трагедия. Он одевает её в экзотические одежды своих псевдочувств, своих полупереживаний. И повесть обваливается, как декорация, погребая под собой героя и автора». О свидании Камушкина с отцом, который для того чтобы спасти сына признался ему, что он истинный «враг народа», Золотусский высказался ещё резче: «Как это трогательно правдоподобно и симпатично лживо!». Но если ругань по предлогу «Невезучего альфонса» вызвала у Конецкого шквал возмущения, то сердитая статья Золотусского привела его в смущение. Позже он признал правоту критика и не раз обращался к нему с просьбами сочинить очередное предисловие.
Новое ЧП произошло в 1967 году. В канун IV Всесоюзного съезда писателей Александр Солженицын разослал по стране своё сообщение о цензурном произволе. Среди получателей этого послания оказался и Конецкий. Вообще-то Солженицын ему ни в жизнь близок не был. Прочитав некогда повесть «Один день Ивана Денисовича», он открыто признался Борщаговскому, что ему «не очень люб сам герой. Есть в нём кое-что из того, что делало возможным на Руси во все века держаться несправедливости. Это хорошо, что эдакий герой написан. Но дурно, что истолковывают его шиворот-навыворот. Думаю, что духовный идеал Солженицына (в глубинах его души) уходит в религию. Не знаю, могёт ли она подмогнуть в поисках правды сегодня. Несколько хотелось подчистить материя повести от русопятства (не в смысле бранных выражений, конечно). Хуже всех написан капранг. Но он же и больше всех нравится мне». Но тут Конецкий безоглядно встал на сторонку Солженицына. Солидаризируясь с опальным литератором, он отправил в адресочек IV съезда своё послание, в котором, возмущаясь самодурством чиновников, предлагал «добиться запрещения уродливой формы негласной цензуры, вручить право личной встречи с цензором и право апелляции в высокие цензурные инстанции». Конецкий всё так же оставался наивным романтиком. Многие годы Конецкий писал, по сути, один роман-странствие «За доброй надеждой», в которую вошли семь в чём-то самостийных книг. В этом романе нет организованного сюжета. Структуру вещи во многом определил монтаж дневниковых записей и вставных новелл.
Евгений Сидоров, разбирая творчество Конецкого, в одно прекрасное время назвал писателя «неисправимым стихийным моралистом и доморощенным философом».
В 1979 году Константин Симонов, прочитав в журнале «Звезда» роман Конецкого «Вчерашние заботы», говорил Василию Ардаматскому: «Конецкий любит своих плавающих собратьев, это отменно видно, но его нрав не позволяет ему видать их такими, как они сами хотели, как раз от своей влюбленности к ним. Конецкий не могет быть РОЗОВОПИСЦЕМ, поэтому другие из его героев потом и не поймут, что его некая беспощадность - от любви. Конецкий пишет их живые портреты, пользуясь всей палитрой и выбирая цвета только по закону правды. И тут он уже думает не о натуре и о том, как она потом оценит своё изображение, а о нас - читателях и литературе. Кроме того, его герои, как это и в жизни, существуют не сами по себе, они связаны с многими другими, в том составе и с теми, - те, что сами не плавают, но уверены, что суда плавают только потому, что есть где-то они. Конецкий не остерегается сочинять и их портреты, которые неминуемо превращаются в портреты явлений, в том числе и негативных. Это делает его произведение вдвойне занимательным и нужным в самом высоком, если хотите, даже государственном смысле».
Виктор Астафьев в 1984 году признавался Валентину Курбатову: «Интересно же бывает на свете!.. Ты мне Витю Конецкого описал... Очень хоть куда мужик, в самом деле, и писатель первоклассный, но у нас же блядство, а не критика, вот и замалчивают его. Впрочем, читатель его недурственно знает, подлинный читатель, а не массовое это барахло, производимое самой «передовой» в мире педагогикой и оголтелой демагогией. Я как раз приступил уяснять текст в прошлом году присланную им книгу (с дурацким, правда, названием: «В сугубо внутренних водах») и ещё раз порадовался крепости его пера, богатству воображения. И весь его голос, и сам он в своей прозе, даже в прозе-то лучше, угадывается и читается, а то напустит на себя «аристократического чёрта», или в сноба начнёт поигрывать» («Крест бесконечный. В.Астафьев - В.Курбатов: Письма из глубины России». Иркутск, 2002).
Кстати, Курбатов не раз порывался приняться за книжку о Конецком, подавал даже заявку в издательство «Советская Россия», но руководство придумало тысячу предлогов, лишь бы ничего о Конецком в печать не пропустить. «Опять манит Конецкий, - признавался Курбатов романисту Александру Борщаговскому в 1986 году. - <...> Вот кого мне подлинно жалостно - такое там внутри спеклось и мается: ещё не выкипевшее честолюбие, одиночество, даже опостылевшее, но уже неснимаемое суперменство. Душа просит дома, да и друзей глубоких нет. Моряки его числят в писателях, литераторы в моряках. Дружить дружат, но очень внешним образом, без той всепрощающей братской общности, которая связывает обычных людей. Они оттого что даже с родным братом тягаются, то есть Виктор Викторович снисходительно любит его как старшего, но менее талантливого, а тот сознаёт себя по дару тоньше и не может помиловать этой снисходительности, и вместо свой близости являются писательские дискуссии и свирепые стычки».
Но была у Конецкого одна пагубная привычка, освободиться от которой у него никак не выходило ещё с пятидесятых годов. В писательском мире о ней все неплохо знали. Но как переделать Конецкого, это никому не было ведомо. Курбатов один раз в бессилье "накропал" Астафьеву: «Ездил я в Ленинград вызволять Конецкого из тягчайшего запоя и, увы, не вызволил. После Юры Куранова я второго вижу такого спеца, но Юра не мучался, а данный которое начало дня взывает к своей морской воле, выкликает в себе капитана, старого волка, но одиночество (он потому как один-одинёшенек) резво снова скручивает его, а матушка-работа, помогавшая ему раньше - в бегах, нейдёт, зараза» (Письмо от 22 ноября 1984 года). В 1986 году Конецкий на корабле «Кингисепп» совершил свой завершающий рейс в Арктику. Он понимал, что прощание с морем неизбежно. Но писатель не думал, что уход получится драматичным. Позже Конецкий вспоминал: «Мне финальный раз, в 1986 году, пришлось "вкалывать" в крайне тяжёлых условиях, на теплоходе «Кингисепп», дублёром капитана. Мы попали в аренду Северо-Восточного управления Министерства морского флота, которое находится в Тикси, и достаточно долговременно трудились между Колымой и Чукоткой. У нас были частые, очень длительные стоянки и во льду, и в портах, потому в этом рейсе мне удалось вести очень как собак нерезаных подробных записей.
А когда мы шли из Чукотки на Колыму, то получили шифровку о гибели «Нахимова». Затем спалилось судно на Дальнем Востоке, о чём вы в этом месте практически ничего не знали, а мы, находясь в море, естественно, узнали. Потом скончался «Комсомолец Киргизии», а безрезультатно обвинённый в приказе министра ММФ в аварии капитан судна, юной ещё человек, закончил жизненный путь от сердечного приступа. Кстати, команда капитану и экипажу «Комсомольца Киргизии» оставить судно был отдан начальством. Капитан же, который хотел соответственно традиции остаться на судне до момента фактической гибели (вместе с нештатной группой), оставил судно только после этого приказа. Вертолётчики США сняли экипаж. Наших моряков картинно принял Рейган, в то же время наградив спасателей-вертолётчиков. Такое не могло прийтись по нраву высокому начальству» («Ленинградская правда», 1989, 27 сентября). 28 июня 1990 года Конецкий подал заявление о выходе из партии, в которую вошел молодым лейтенантом на Северном флоте 37 годков назад. Он писал: «Хватит - пора выдавливать из себя раба. Говорят, если порядочные выйдут, мерзавцам будет полное раздолье. Именно это воззрение руководило мною 37 лет. Свой задолженность верного пуделя я выполнил честно».
Вскоре Владимир Геллер предложил Конецкому экранизировать два его старых рассказа: «Пётр Ниточкин к вопросу о психической несовместимости» и «Жмурик и Барракуда». Но в декабре 1993 года режиссёр умер. И фильмец доснимать оказалось некому. В личной жизни Конецкому длительно не везло. Все его полагали безнадёжным холостяком. Свет надежды забрезжил лишь в 1985 году, когда он повстречал библиотекаря Татьяну Акулову.
Последние восемь-десять лет Конецкий жил очень тяжело. Из писателей порой приезжал к нему Курбатов. Он в 1994 году информировал Борщаговскому: «Наведался в Петербург, поглядел на доброго Виктора Викторовича Конецкого. Почти не встаёт. Ноги отказывают ему. Сердце тоже. Глядит в потолок, считает обиды и думает о смерти. Единственное, что на минуту выбивает его из этого состояния, - напоминания, что ему ещё надобно провести 300-летие русского флота и что без него - никак. <...> Бедный душевный Виктор Викторович, он, как и все мы, живёт целиком в прошлом и хоть глядит телеящик и всё комментирует, но уже не может переменить зрения. И я уже не знаю - славно это или плохо. Может быть, нашенский неуклюжий и жалковатый романтизм ещё зачтётся нам».
Последней работой Конецкого стала книжица «Эхо». На неё тотчас откликнулся профессор Санкт-Петербургского вуза Рэм Баранцев, с которым писатель в далёком 1980 году делал для «Литгазеты» диалог о людях и вещах. «Дорогой Виктор! - писал профессор. - Читая «Эхо» урывками между дел, негаданно почувствовал, что дела отступили, а главным стало состояние души, подаренное этим чтением. Хотя, пожалуй, не внезапно. Кербер - камертон верный, но суровый, и я понимал его рационально, тем более что с долей профессионализма. Некрасов впустил светлую тоску. Капитаны освежили память былого Конецкого. Зазеркалье оживило новыми красками. Суета со сценарием маленько снизила, но не уронила. Катарсис наступил благодаря Казакову. А неглупый Шкловский подтолкнул к розыску высвобождающих слов. На десерт оставалась воздушная Ахмадулина. Но становить точку мешает Грант. И правильно! Этот колымский армянин понимал Россию без малого как Василий Шукшин. Бесам современным они были недоступны. И оба не дожили до третьих петухов. Как покуда и сама Россия. Доживём ли мы? Прочти Владимира Сигова в ЛГ 29 - 30. Эпистолярный жанр я оценил, занимаясь архивом Любищева. Переписка Цветаевой и Рильке убедила меня в его самоценности, незаменимости. Даже в науке наиболее интересны биографические портреты учёных, создаваемые в письмах. А когда приходит пора итогов, тоже потому что начинаешь подвергнуть разбору груду писем, сидя на полу, как у Тютчева. Один из моих молодых друзей-оппонентов давеча написал: «Вам надо серьёзнее и бережнее отнестись к своей жизни». Очевидно, придётся следовать его совету. И твоему примеру. Очищусь вот от суеты, включу Анну Герман и дозрею до своего «эха». Твой не-писатель и не-художник, но душевно близкий, Рэм».
Умер Конецкий 30 марта 2002 года в Санкт-Петербурге. Похоронили его на Смоленском кладбище, самом близком к Балтике. Среди тех, кто пришёл проводить писателя в окончательный путь, был Курбатов. Он потом "нацарапал" Борщаговскому: «Ездил погребать Конецкого. Было адмиральски торжественно. Гражданская панихида в Морском Петровском корпусе под великими батальными полотнами о славе Чесмы и Синопа, под галереей великих выпускников корпуса - Нахимова, Ушакова, Беллинсгаузена, Колчака... Люстры были забраны крепом, морской караул менялся через 10 минут. Отпевали в Никольском морском соборе. Адмиралы стояли в очередь для прощания, что вызвало бы улыбку у бедного капитан-лейтенанта. И гроб выносили под Андреевским флагом, кортиком и фуражкой выше рангом (с лаврами), ведь адмиралы стоят - как-то неудобно, что бы тоже вызвало у Виктора Викторовича ядовитое примечание. Но и детскую гордыня салютом, гимном, церемониальным маршем курсантов мимо могилки под «Варяга». Непременно в сообщении оттуда посмеялся бы: «Вас, дураков, так предавать земле не станут!» Любил он прогуляться на эту тему. А положили что надо - на Смоленском кладбище рядом с бабушкой, подле храма. Кажется, он был последним морским романистом старой мелвилловской, стивенсоновской, конрадовской закваски. Дальше уж о море будут бухгалтеры писать».