САМОЕ ТРУДНОЕ - ГОВОРИТЬ ПРАВДУ

Критик Вячеслав Лютый живёт в Воронеже, трудится в старейшем литературном журнале «Подъём». Мне он кажется убеждённым и «прочным» человеком. Так ли это? Я приняла решение испытать родные для себя наблюдения, для чего задала Вячеславу Дмитриевичу несколько простых вопросов. Что получилось? Судить вам.

- Расскажите о себе: как вы стали литературным критиком? Кажется, данное самая опасная специальность в литературе... - Критикой я занялся практически случайно. В Литературном институте им. А.М. Горького учился в семинаре поэзии, на заочном отделении - у Валерия Дементьева, на очном - у Александра Михайлова и Галины Седых. Все мои писательские наставники оказались критиками. И сиё сильно важное обстоятельство, так как мои суждения о сочинениях товарищей по семинару воспринимались слухом, подготовленным к многообразию мнений. Не было диктата руководителя, что крайне зачастую присутствует в рабочем действе семинаров, - те, что возглавляют поэты.
Разнообразные курсовые - по истории отечественной и заграничной литературы, стилистике, литературоведению - пробудили во мне тяга к проникновению в скрытые глубины художественного текста. Эти работы я сочинял в той форме, которую сам выбирал для себя, будь то структурный анализ, компиляция, эссе, публицистический очерк. И потому как они сыграли шибко большую роль в моём литературном становлении. Постепенно я понял, что в рамках критического исследования мне интересней показывать личное касательство к миру и литературе. Сложное соединение авторского подхода к разбору и объективного взгляда на текст, в финале концов, привело меня к мысли совместить описательное и абсолютно верное литературоведение в рамках одной статьи. Ведь абсолютно верный инструментарий в руках исследователя позволяет ему определиться в спорных местах произведения, - то, что вызвало его интерес. Всё это внятно обозначилось в моём сознании на исходе 90-х годов. А в конце 80-х я перешёл из семинара стихосложительности в семинар критики, - тот, что возглавлял Игорь Виноградов.
Получилось весьма странно.
Лет за десять до того я вырезал из «Литературной газеты» открытое послание Ал. Михайлова - А.Ткаченко, а через годы попал в прославленный «михайловский» семинар. Готовясь к поступлению в Литературный институт с замечательным воронежским филологом Валентиной Борисовной Базилевской, я с восторгом "впитывал глазами" переписанные в тетрадку нечастые по тем временам статьи Ю.Лотмана об идейном смысле пушкинской «Капитанской дочки» и И.Виноградова о лермонтовском «Фаталисте». А вскоре попал в «виноградовский» семинар. Увлекался авангардистской поэзией, а затем был поражен замечательной статьей Лидии Гинзбург «Пушкин и "засады" реализма», возлюбила лирику Твардовского, а главной в литературе стал считывать реалистическую черту её развития. Когда-то ранее я не любил поэзию, но как-то раз активизировал чиркать стихи. Не полагал за что-то важное критику, но оказалось, что как раз в её берегах лежит мой писательский путь. Работал в московской редакции журнала «Континент», а впоследствии, по убеждению, стал сотрудником русского почвенного журнала «Подъём» в Воронеже. В этих полярностях есть что-то мистическое.
- Какие люди кардинально повлияли на ваше мировоззрение? - В середке 70-х годов я попал в писательское объединение при Воронежской писательской организации и там познакомился с Михаилом Болговым-Компоэтором, вдохновенным экспериментатором в области поэтической формы. Он стал моим лучшим другом, и общение с ним радикально повлияло на моё отношение к поэзии, во многом расширило литературный кругозор. Благодаря кипучей энергии Болгова в Воронеже в течение последних двадцати годков действует Клуб стихотворцев «Лик».
В 80-х годах я отворил для себя стихотворность Твардовского, причём - через его лирику, а не через поэмы, и обучился дорожить в поэтических произведениях высокую простоту. Затем, как я уже сказал, пушкинская статья Лидии Гинзбург повернула меня к реализму, а Валентина Базилевская привила привкус к медленному чтению. Внимательное, «медленное» вглядывание в художественный контент дало мне уймище открытий.
Между тем в течение двух лет, чуть ли не любой вторник, я колесил из Воронежа в Златоглавую в Литературный институт на семинар к Ал. Михайлову и Г.Седых, где числился вольнослушателем. За пятнадцать минут перед началом обсуждения цикла поэтических произведений очередного семинариста я просматривал эту поэтическую подборку, находил в ней основное и внятно излагал вслух свою точку зрения. Это требовало огромного психологического напряжения, но научило меня выделять в тексте первостепенное и немаловажное для автора, скоро собирать его литературный портрет, сжато формулировать своё мнение. Потом, уже в критическом семинаре Игоря Виноградова, я сей урок, как бесценный и необходимый, постарался всячески развить. А тогда, как поведала мне Галина Седых, вслед моего рассуждения на семинаре Михайлов обронил: «Критик будет...» - и оказался прав.
В духовном отношении мне страсть сколько передала общинная житьё в круге почитателей священника Александра Меня. Это были мои первые шаги на пути православного воцерковления. Однако потом, когда мне стал очевиден светский и поликонфессиональный уклон в активности общины, когда там стали раздаваться фразы, что «вот тут чересчур непочатый край православия», я ушёл и стал «одиноким прихожанином» церкви Андреевского монастыря.
На дворе стояли страшные 90-е годы, в Воронеже инициировали отдавать Богу душу один за другим нашенские с супругой родители. Я кинул аспирантуру в Литературном институте, где занимался сюжетом древней «Повести о Горе-Злочастии», и поступил на трудовую вахту в банк-пиранью, где всякий клиент был как последний. Два с половинкой года работы в кредитно-финансовом учреждении научили меня жёсткой логике, способности удерживать потрясение и привили омерзение к либерализму в любых его проявлениях. И когда в 1997 году, уже в Воронеже, я пришёл по приглашению Ивана Евсеенко на рабочую вахту в возглавляемый им журнал «Подъём», мое миропонимание было отчётливо почвенным.
- Как вы относитесь к современному искусству? Что для вас постмодернизм в литературе? - Современное искусство утратило вкус к краткому опусу о простых вещах. Во многом, оно более того, перестало понимать, что такое простые вещи на самом деле. Вместо детства, для которого мир целостен, нам предлагают образы сварливых и своенравных детей, жестоких и испорченных отблесками взрослой жизни. Вместо первого чувства влюбленности нам демонстрируют до времени проснувшуюся сексуальность. Вместо умудрённой старости перед нашими глазами развёртывают картинки одинокого умирания немощного и душевно одинокого человека. Перефразируя слова Ахматовой, стихосложительность прорастает из совершенно обыкновенных деталей быта. Однако теперешнее искусство идеально забыло о таком важном, живом, творческом глаголе как «прорастает» и щедрой рукой бросает нам в глаза сор жизни, непотребный и ещё не ставший землёй, почвой, в которой невысокое чудесно соединяется с высоким и даёт зелёный росток.
Кроме того, художником стали мнить всякого, кто задерёт нос и станет вдумчиво повествовать о собственных замыслах. И если, скажем, раньше высоким образцом считалась живопись эпохи Возрождения, то уже в 70-х годах Марсель Дюшан реально претендовал на упоминание через запятую с Леонардо да Винчи - оттого что он пририсовал Моне Лизе усы! Потом косяком пошли перформансы и инсталляции. Кто-то настрижёт в кредитно-банковской организации из-под формалина личные ногти, даст глубокомысленное наименование этим отходам человеческой жизнедеятельности - и кум королю... Пошлый американский гражданин Энди Уорхол со своими нарисованными суповыми кредитно-банковскими учреждениями остался в далёком прошлом, сейчас принято живописать на холсте менструальной кровью и выдавать итог за торжествующую песня свободного художника. Кто вспомнит сейчас холст раннего Ван-Гога, на котором изображены изношенные бедняцкие башмаки - в этом сюжете сконцентрирована горькая часть человечка и скорбь художника о ней. В пушкинской речи Александр Блок замечательно сказал: не следует одаривать имя искусства тому, что называется не так; чтобы творить авторские откровения искусства, надобно мочь это делать.
Конечно, в теперешней живописи есть творчество Павла Рыженко, подлинно русское, традиционное, с удивительной палитрой и драматичными сюжетами... Но потому как на слуху громогласная трепотня об очередной квазихудожественной дряни.
Так же обстоит занятие и в литературе. Будто шёпотом сообщается о прозе Веры Галактионовой и Валентина Распутина, стихотворности Евгения Семичева, Дианы Кан, Светланы Сырневой. И заливаются жестяные соловьи, поющие оды прозаическим опусам Пелевина, Акунина, Быкова, виршам Кибирова, Бунимовича и целой вооруженных сил младых стиховорцев, совершенно не понимающих, в какое время и в какой державе они дышат, едят и веселятся.
О постмодернизме лет пять тому тому назад я черкнул две статьи, в - тех, что утверждал, что это явление не творческое. На рубеже 90-х годов одна из апологетов постмодернизма Ольга Хрусталёва с пафосом нахваливала нарождающуюся в те годы постмодернистскую чуму: вы входите в сокровищницу всей той же культуры, берёте в ладошки бесценные камешки, складываете из них новоиспеченные узоры и тому подобное Действительно, дело увлекательное для туристов, а не для создателей этих драгоценных каменьев, в которые вложены нелегкий труд, страдание, счастье, вся судьбина художника-творца. В реалистическом произведении читатель видит отображение мира, а в постмодернистском сочинении - напомаженную физиономию его автора. Есть в постмодернизме что-то женоподобное и галантерейное.
- По каким меркам вы оцениваете литературное произведение? Что для вас значимо в первую очередь? - В первую очередь, я смотрю на автора - интересен ли он мне как собеседник. Это сию минуту же бросается в глаза при просмотре книги. Тут и личностная состоятельность, глубина мысли, отсутствие позёрства и, разумеется же, стиль письма. Я не собираюсь оценивать всю массу книг, которые день нынешний предлагает читателю, мой отбор во многом случаен, при всем при том я постоянно открываю новоиспеченное произведение с надеждой на чудо. К сожалению, диво случается редко.
Для автора немаловажно видать рождающуюся на бумаге вещь целиком, разумеется, не в чертеже, но в интуитивном очертании. Важно, чтобы она была пронизана внутренними перекличками, как в «Капитанской дочке» или «Мёртвых душах». Чичиков вываливается из коляски в грязища рядом с усадьбой Коробочки, и вскоре именно Коробочка ненароком разрушит его реноме в провинциальном бомонде. Об этом очень неплохо написано у Андрея Белого в его книжке о поэтике Гоголя. Разумеется, это гениальные примеры, и, без сомнения же, это формальная сторонка художественной ткани. В первую очередь, существенно чтобы автор информировал читателю нечто существенное, быть могет - самое главное для человека. В статье о постмодернизме я как-то писал: мне не надо располагать информацией всё, но я хочу быть в курсе всё главное!
- Знаю, что вам из всех других искусств ближе всего театр. Что проистекает ныне с театром? Как связаны (если связаны) данные процессы с тем, что совершается в литературе? - Современный театр, за уникальным исключением, чурается соприкосновения с реальной жизнью. Нет подлинных героев, отсутствуют важнейшие коллизии, которыми явь испытывает на прочность каждого. В первую очередь, тут вина сегодняшней отечественной драматургии, - та, что в излишке поставляет на театральные подмостки чернуху, порнографию и скучные сколки тривиального быта. Но могёт быть, первые пьесы нынешнего дня уже написаны, только режиссёры-постановщики не в состоянии узреть в них бесценное зерно? Театр запутался в весёлых играх «в дочки-матери на деньги» и предлагает зрителю сюжеты умозрительные, фельетонные, детективные, опираясь на забугорную драматургию второстепенного уровня. Душевное участие зрителя в происходящем на сцене уже не ставится в задачу. Главная мишень - удивить, развеселить, дозволить славно провести время.
«Приятное» - вот характеристика великого множества постановок текущего дня. И её антитеза - «неприятное», которое, еще раз же, ни в коем случае не нарушает психологического равновесия зрителя. Разумеется, нас спасает классика, отечественная и мировая. Это бодрящий источник, не позволяющий театру уж нимало омертветь. Однако сегодняшнего дня театр остерегается и не знает, как его «взять», на каком расстоянии рассматривать, каким образом сочетать громадное и малое, частное и общее...
И всё же сама атмосфера театра - радостна, даже в дрянной постановке есть блестящие по исполнению и образности мизансцены. Театр совершенно не исключает возможность произвести творческий рывок к органичному осмыслению и отражению жизни, не потеряв при этом и наработок текущего, выморочного дня.
- Что самое трудное и неприятное в работе литературного критика? И что - самое радостное?
- Трудно и обидно изъясняться жестокую правду людям, которых ты уважаешь и ценишь. Они обижаются, имеют возможность расстроиться давние дружеские отношения. Однако тот облик творчества, которым занимается критик, полагает не только исследовательскую зоркость и внимательное отношение к автору, но и способность сообщать объективно о произведении искусства. Конечно, необходимо выискать абсолютно верные слова. Иногда стоит промолчать, но только не в том случае, ежели за живое всерьёз задето твоё нравственное чувство.
Однажды Блока на его творческом вечере некий начинающий писатель-стихотворец спросил: «Я послал Вам родной для себя сборник стихов. Вы их прочли? Как они Вам?» Блок страдальчески поморщился, но еле слышно и твёрдо произнёс: «Плохо. Очень плохо...» Поэт съёжился и исчез в толпе. Один из знакомых Блока укоризненно заметил: «Александр Александрович, как-то Вы жестоко, помягче необходимо бы...» Блок кинул взор ему прямо в глаза и жестко сказал: «Надо гутарить правду».
Самое радостное для критика - раскрыть книжку и увидеть, что она неисчерпаема. Такое бывает, когда искусство и житуха сливаются в нерасторжимое единство - очень редко, но это случается. Критик должен поведать о своём чувстве особым языком - ослепительно и убедительно. Ведь именно для того он и существует на белом свете...