О ПОЛЬЗЕ СОЮЗА laquo;И raquo;

Автор этих воспоминаний "священнодействовал" в «Литературной России» (тогда ещё «Литературе и жизни») с 1959 по 1961 год. Ушёл спецкором в АПН, позже возглавлял там объединённую редакцию культуры. Перейдя в «Неделю», заведовал в популярном еженедельнике отделом литературы и искусства. Был членом редколлегии «Советской культуры», зам. главного редактора. Последние восемнадцать годков - основной редактор пресса «Экран и сцена».
Когда настала пора оформлять мне пенсию, редакционный бухгалтер, занимавшаяся этой достаточно волокитной заботой, сказала, что первые два года моей рабочий активности собес отказывается учесть, так как наименование организации не соответствует печати, удостоверяющей записи в трудовой книжке. Но это, успокоила бухгалтер, никак не повлияет на начисление пенсии, оттого что трудовой стаж достаточен и без этих должностей.
Я зашел в книжку. За два первых года газетной службы каких только записей там не было: и литсотрудник, и собкор по Центральным областям России, и зам. заведующего отделом литературы и искусства, и спецкор... Общим числом практически под десяток. Хотя, не сходя с места, всё данное время я проработал в отделе внутренней жизни. Просто отдел кадров безуспешно пытался и никак не мог привести в соответствие штатное расписание. Люди числились в одних отделах, трудились в других.
А все перемещения в редакции газеты «Литература и жизнь» удостоверялись печатью издательства «Литературной газеты». Своей у «ЛиЖи» не было. Забавно было приметить данные несоответствия через несколько десятилетий. Но во мне неожиданно взыграло ретиво, стало жалко памяти о дорогих и неповторимых годах вступления в профессию, нехай и формально вычеркнутых из жизни. Вспомнились бессонные ночи, когда мучился над никак не складывающимся текстом. Вновь, как впервые, началось непередаваемое чувство перевоплощения твоей рукописи во влажные оттиски гранок. А командировочные странствия?! Где цивильно, со всеми удобствами, а где на перекладных или своих двоих. Нет, всё сиё невозможно немудрёно так посчитать несуществовавшим. И я достиг до сохранившихся (о диво в 90-е годы!) издательских архивов, официальной бумагой подтвердив правомочность печати «Литгазеты» под записями «ЛиЖи» (Лит.России).
Я пришёл на Цветной бульвар вслед журфака универа по заявке редакции, полученной (честно сознаюсь) не без протекции. Немного уже печатался - в основном небольшие "почеркушки" о спорте на страницах «Советского спорта» и «Советской России». Но, конечно, был только на дальних подступах к ремеслу, несмотря на то, что обучали нас пять лет.
Незадолго до начала моей новой судьбины в редакции «Литературы и жизни» произошёл громовой скандал. В авангардный статье, посвящённой международным делам, шла речь и о том, что, благодаря проискам империалистических сил, Китай не принимают в ООН. Утверждалось, что Китайская Народная Республика стала полноправным и важным государством на карте мира, без которого запрещено ныне находить решение важные для человечества проблемы. И была в передовой приблизительно таковая фраза: «В последние годы народы США и Китая добились неслыханных успехов во всех областях жизни». Из-за этой фразы в редакции полетело хоть отбавляй голов. Нынешний читатель удивится: почему? А потому, что вместо США следовало намарать СССР. Так и было в оригинале. Но ошибся наборщик, не заметил дневальный по отделу, не отреагировала «свежая голова», а ведущий номер ответственный секретарь был последним на этой «линейке». Кого-то уволили, кому-то дали «строгача», а ответственный секретарь Анатолий Георгиевич Шеляпин спустился на ступень ниже в редакционной иерархии, став заведующим отделом внутренней жизни. В его подчинение я и поступил, о чём с благодарностью вспоминаю до сих пор. Он был ярким человеком, парадоксальным, остроумным, образованным, запрограммированным на многое. Он мог сочинять и, когда раскрывал себя по полной, из-под его пера выходила не журналистская жвачка, а истинная проза. Впрочем, мог издевательски и цинично (как я в настоящий момент понимаю) строчить «высоким стилем», - тот, что так ценился в именной публицистике и неподписанных пионерских статьях. Он ласково любил жену, всякий день к семи утра провожал её в институт Склифосовского, где она работала. А в оставшиеся три часа до начала нашего рабочего дня шёл недлинной дорогой от Колхозной до Самотёки, навещая отделы соков в попутных магазинах. Тогда там в разлив давали и шампанское, и коньяк, и попросту вино. Сок он не шибко жаловал.
А ещё не понимал тупую журналистику. Приехать и «отобразить» - это не по его части. Он требовал от работников находок, неожиданных открытий, собственных тем. Вокруг газеты роился клан так называемых «очеркистов», которым всё равно, что воспеть, лишь бы духоподъёмно получилось. Как мог, он выставлял им заслон. Предлагая другого качества материалы.
В отделе "священнодействовали" даровитые люди. Заместитель Шеляпина, мой однокашник Олег Куприн, только старше на пару курсов. Отменный пловец, чемпион МГУ по водному поло, он по-спортивному с жаром придумывал темы и журналистские кампании. Писал нетрудно и сочно, был великолепным организатором. Недаром затем многие годы возглавлял газету «Голос Родины», издававшуюся Обществом дружбы с народами заграничных стран, придумывал оригинальные планы в журнале «Журналист». Феликсу Родионову, ещё одному нашему коллеге, нелегко давались личные статьи, но он был отменным редактором, крайне требовательным и цельным человеком. Помню, на отдельской летучке мне провернули разнос за то, что я всего ничего привлекаю авторов, и Феликс говорил мне об этом глаза в глаза. Не забыл до сих пор как завет об общности газетного дела. И, конечно, звездой в отделе был Анатолий Ковалёв. Русский красавчик с есенинскими кудрями, с чарующим баритоном, любимчик женщин, натуральный газетчик, готовый в номер продиктовать самый-самый злободневный материал. Однажды продиктовал или "намарал" за темное время суток «Стакан молока» - про то, как замечательно, что именитый пивной бар на Пушкинской преобразовали в молочное кафе. Выполнил «социальный заказ». Немедленно появился нашенский отклик в виде акростиха. Хоть и помню его, но привести не могу по причине неудобочитаемости в финале. Друг дружбана не жалели, при всем при том любили. Толя опосля был ответственным сотрудником в «Экономической газете» времён её взлёта в восьмидесятых. Надо сказать, мы обитали весело, как и положено в младой редакции. Писали товарищ на товарища эпиграммы, баловались акростихами, придумывали розыгрыши. Когда я только поступил на работу, меня подбили принять участие в розыгрыше одного из редакционных корифеев - Игоря Тарабрина. Игорь возглавлял отдел информации, был человечком вулканического темперамента, редкой работоспособности. Он чиркал стихи, лёгкие рифмы роились на краешке его пера. Самое известное своё сочинение в виде немалый поэмы "нацарапал" в армии. От первой до последней строчки она была гигантским акростихом, а просто - инструкцией для доверенного лица, как сократить срок пребывания в армии. Но я о розыгрыше. Его мысль предстала мгновенно, а меня остановили свой выбор как раз потому, что я был новичком и вряд ли мог быть заподозренным в соучастии. Игорь заказал америкосский Денвер, где тогда гостила родная баскетбольная команда, чтобы вручить эксклюзивный материал. Пока он ждал, договорились с телефонистками на коммутаторе, те сымитировали звонок из Америки, переключили вызов на аппарат секретариата, и я выступил в роли тренера Александра Яковлевича Гомельского. Что я нёс в ответ на его вопросы, одному богу известно. Упорно «не понимал» с кем говорю, именовал «Литературу и жизнь» «Литературной газетой», рассказывал, что объясняемся мы с американцами на древнееврейском языке (та ещё примочка для «ЛиЖи»!), которым владеют родной гигант Круминьш и швейцар гостиницы, где мы остановились, что игрывать тяжело, потому что температура выше 50 градусов по Цельсию. Свидетели этого инфо зажимали рты от хохота, а спустя несколько минут в секретариате возникнул Игорь и поведал всем, что грядёт сенсация. «Иди пиши!» - заявил ведущий номер замсекретаря Виктор Иванович Хлебников. Я умолял не доводить до этакий развязки - это ж какое возмездие чиркать вхолостую. Но меня клятвенно освободили от ответственности. Через 30 минут Тарабрин принёс материал. Он начинался словами: «Необыкновенная жара стоит в настоящее время в Денвере...» Про древнееврейский не было ничего. Хлебников прочел текст, перенёс подпись Игоря снизу вверх, разметил шрифт: вместо привычного петита указал корпус. Игорь подбоченился, и тут все грохнули. Игорь на меня не обиделся, но через пару дней с шести часов утра несколько дней у меня дома не замолкал телефон: звонившие интересовались шубой, которую я продаю экстренно и недорого. Это Игорь расклеил примерно метро «Сокол» объявление от моего имени с просьбой звякать от 6 до 7 утра.
Выше я написал, как от лица Гомельского упрямо называл нашу газету Литературкой. В наших трудовых книгах стоит печать Литгазеты. Но не было большей напряженности в финале пятидесятых и начале шестидесятых, чем между «ЛиЖи» и «Литгазетой». Мы занимали всей редакцией шестой этаж с левой стороны от лестницы, а через коридор напротив размещались несколько отделов «Литгазеты». То есть - с правой стороны от того же входа. Если проще - левые и правые. Но в те времена координаты местоположения и политических воззрений не совпадали. Литгазетовцы, разумеется же, были левыми. Завотделом стихотворности Булат Окуджава, его работник Наум Коржавин. Рыцари критического цеха Бен Сарнов, Инна Борисова, Станислав Рассадин, Феликс Кузнецов, Лазарь Лазарев. Напротив, естественно же, правые - Дмитрий Стариков, Михаил Лобанов, Владимир Бушин, Ленина Иванова. Сегодня терминология изменилась, и фланги поменялись местами. В моё время они стреляли дружбан в приятеля не через бойницы кабинетов, а через пространство газетного листа. Я не хочу углубляться в тему, но в некие моменты мне стало стыдно гутарить моим товарищам, что я служу в газете «Литература и жизнь». А с прочий стороны...
Любимым автором нашего отдела внутренней житухи был Владимир Максимов. Не тот Максимов поздней поры, знаменитый писатель, диссидент, политический эмигрант, редактор «Континента», до этого ещё было далеко, а странствующий по городам и весям наблюдающий жизни, бессребреник, живущий от гонорара до гонорара, а позже на командировочные, - те, что кончаются в день отъезда. Он, как и положено по характеру, «качал» правду, а кончалось милицейскими протоколами, приходящими в редакцию. «Отмазками» с нашей стороны мы гасили конфликты. Может, это было раз или два, а я возвожу в систему. Но запомнилось. Как и то, что когда Володя не знал, что нацарапать из последней командировки, он черкнул стихотворный репортаж. К красному дню -1 мая. «ЛиЖи» гнобила Евгения Евтушенко за его «Бабий Яр» в пространных статьях Дымшица, Старикова. Поэт Алексей Марков писал: «Какой ты действительный русский, / когда забыл про родной для себя народ, / душа, как брючки, стала узкой, / пустой, как лестничный пролёт». А в это же время в «ЛиЖи» печатали немного кому имеющего немалую известность Андрея Вознесенского. К неудовольствию многих. Замредактора Евгений Иванович Осетров, человечек довольно консервативный и избирательный в писательских вкусах, стоял за него горой. Можно сказать, один супротив всех. Вот подобные парадоксы. Не случилось напечататься Владимиру Войновичу. Его изумительный рассказ-очерк про трофейный "железный конь" во дворе, схожий то ли на тапочку, то ли на ботинок, показывал мне Олег Куприн как стандарт многозначного бытописательства. Не в «ЛиЖи» пришлось прославиться Войновичу. Олег был романтиком. Он раскрыл в Киеве молодого писателя-стихотворца Виталия Коротича, и тот "накропал" нам «публицистику». «Живу!» - была первая мысль этой статьи. Не знаю, возжелает ли Виталий Алексеевич перечитать своё сообщение из шестидесятых. Когда взмыл Гагарин, редакции, помимо тассовских информаций, ничем не располагали. Наш юной автор Валерий Дранников, зацепившись за факт рождения Гагарина в Гжатске, махнул в сей доселе никому не прославленный городишко и написал репортаж о семейке первого космонавта. Трогательный и глубокий. Валерий, которому уже под семьдесят, один из немногих журналистов той поры, которые до сих пор сохраняют форму и умеют писать так, что хватают читателя за живое. Хочу направить внимание читателя на заголовок этой статьи. У меня существует убеждение, в достаточной мере метафорическое, но всё же основанное на реальности. Успех чаще всего рождается на боковых ответвлениях темы. И грамматическая форма соединительного союза «и» порой важнее того основного, что она призвана связать.
Необыкновенной популярностью имели журналы «Наука и жизнь», «Химия и жизнь». Коротенькое «и» давало простор ассоциациям и расширяло уголок зрения. Хочется верить, что в нашем случае «и» также сыграло свою значимую роль.
Я пришёл в «Литературу и жизнь» одним, а ушёл другим. Помню, допустил некую неточность в материале, меня вызвал редактор Виктор Васильевич Полторацкий и в свойственной ему мягкой интеллигентной повадке делал внушение, а я вертел в руках чернильницу, которую далее почему-то перекувырнул ввысь дном, залив фиолетовой гущей бумаги на столе начальника. Про меня вслед говорили: «Это тот, кто вылил чернила на столик главного?!»
Благодаря «ЛиЖи» я поездил по стране, побывал в глухих мордовских сёлах, уральских маленьких городках, новгородских колхозах, только строящемся новосибирском Академгородке, да полным-полно где ещё. От маленьких заметок дорос до больших «кусков», печатался с переносом с первой полосы. Печатался часто, с личным досье из журналистских вырезок без труда прошёл отбор в спецкоры АПН. Многое из созданного не хотел бы сегодня перечитывать, потому как избыточным пафосом замещал поверхностное представление о жизни. Я расстался с этой манерой сознательно. Но были и собственные открытия, были встречи с прекрасными людьми, которые не забылись до сих пор. Я благодарен за это моей первой газете, где служил, коллегам, поддержавшим на первых порах. Всего два года, но они заложили заряд на всю жизнь.