ТРОЕ ИЗ СУМЫ

Развал Советский Союз обусловил моё личное писательское безмолвие на навалом лет. Незадолго до обрушения державы я замыслил книгу, в которой намеревался вручить критический аналитический обзор прозы, пришедшей к читателям за 10-летие в отрезок времени с 1980 по 1989 год. Уже был наработан большущий материал, готовы несколько глав-лет. Но в один нимало не хороший миг я осознал, что ни издавать её, абсолютно очевидно, некому, ни "впитывать глазами" о литературе ушедшей в небытие страны никто не станет. И страницы машинописной рукописи сообща с архивом полетели в мусоропровод.
Так что вышло всё шиворот-навыворот: вместо «ни дня без строчки» ни строчки целое десятилетие. Тогда же я ушёл и из книгоиздания (не хотел редактировать то, что выпускали издательства в ту пору). Стал заниматься организацией и становлением свежих издательских проектов: литературно-художественного журнала «Про влюбленность и не только» - один из планов Машовца, трёх информационно-рекламных газет и журналов, газетно-журнального агентства и пресс-синдиката, редакций информационно-рекламных издательств, выпускающих литературу по тематике строительства, дизайна и интерьера - во всех случаях «с нуля». Зарабатывал, когда была работа, весьма более того, неплохо, но сиё была рабочая вахта сугубо с целью денег. Правда, ситуевина всегда была такова: то есть работа, то её нет, то платят, то обманывают. Как данное похоже на то, что было, сколь я знаю, с Лёней Асановым, - тот, что сперва ушёл в прозу (знаю две его книжки рассказов и несколько книжечек с историческими рассказами для детей), но, при всём этом последние годы вынужден был заниматься неким рекламным изданием про загородное жильё. Наша с ним последняя тусовка случилась на ВВЦ, где проходила очередная книжная ярмарка. Лёня заметил меня и, что называется с местоположения в карьер, заговорил о повести Валентина Распутина «Дочь Ивана, родительница Ивана», появившейся тогда в журнале «Наш современник». Ему шибко хотелось выговориться. Я внимал рассуждения Лёни, и мне было грустно, несладко оттого, что нет у Асанова-критика возможности выплеснуть данные родное для себя мысли на страницы журнала, книги. И ничем тут я ему подсобить не мог. То же с Сашей Неверовым, который вслед реально развала издательства «Детская литература» на годы «застрял» в газете «Труд», перебиваясь мелкими рецензюшками и инфо с писателями. Его две критические книги «Молодая проза: время, проблемы, герой» и «Черты поколения» в сути своей остались там, во времени до 90-го года, а позже ничего. Вернее, успел за это время сделаться кандидатом филологических наук, и это ему, хочется думать, приносит хотя бы нравственное удовлетворение. Относительно не так давно он перешёл в «Литературную газету», но и «Литгазета» ныне не та, да и в Саше немного что осталось от прежнего критика. Вот и последняя его книга прямо не критическая - «Не только о литературе. 33 беседы». Говорят другие, а Саша слушает. То же с Серёжей Плехановым. После критической книги «Выбор пути», биографического романа «Писемский» в серии «ЖЗЛ» и книги очерков «Земля помнит», за которую он получил премию имени М.Горького за лучшую первую книжку молодого автора, юной критик попробовал себя в, казалось бы, востребованном жанре фантастики и фэнтези, но несколько повестей оказались воспрещено сказать, что крайне удачны. А дальше? Дальше пошли переводы, сценарии художественных, научно-популярных фильмов и (вспомнил Серёжа, что до Литинститута учился в институте интернациональных отношений) серия книг в жанре, как в настоящее время принято говорить, нон-фикшн: «Кровь на песке. Жизнь и кончина Саддама», «Мухабарат, или Береженого Аллах бережёт», «Последний герой», «Реформатор на троне. Султан Омана Кабус бин Саид», «Цену вечности осведомлены в Багдаде», «Чего хотел Саддам Хусейн?» Был критик (по сию пору кому-то не даёт он покоя, вспоминают: «Одиозную знаменитость Плеханов приобрёл своей лит.-критической деятельностью, направленной только на защиту «молодогвардейской» НФ 1970 - 80-х гг. и супротив писателей-«непатриотов») - не стало критика. А жаль. Не потому, что был против «непатриотов», а потому, что вешателей ярлыков тогда хватало со всех сторон. Мне доводилось встречаться с одним из братьев Стругацких, против - тех, что выступил Серёжа, должен сказать, что ярлыки в обратную сторонку были нимало не бледнее. Так что для меня это не довод для оригинального «запрета на профессию», какой я вижу в вынужденном молчании как критика посреди многих других и Серёжи Плеханова. То же с Володей Васильевым. Автор книг «Сопричастность жизни», «Андрей Платонов», «Достоинство слова», запомнившийся критическим поединком с «великим и ужасным» Ю.Суровцевым, печатавшим тогда в «Знамени» близкое себе «Политические маргиналии, или кое-что о литературно-критическом своеволии». Любопытный был спор. Один про то, что Ленин живее всех живых, другой, что дар завсегда народен и гуманистичен - это раз, что на ненародной сторонке собрались все бездари и неумёхи - это два. Один грубит, а иной в ответ: «Сам дурак!» Сейчас на этот счёт возможно шутить, а тогда, в 1981 году, было окончательно не до шуток. Для меня, хотя, думаю, не только для меня, Володя останется критиком, который впервой всерьёз выдвинул Андрея Платонова, поставив его в один перечень с М.Горьким, М.Шолоховым и Л.Леоновым. А потом... Потом он защитил кандидатскую («А.Платонов: "закавыки" творческий эволюции») и стал как эксперт в области литературы заниматься Шолоховым, изредка сочинять о нём. Последнее, что мне известно, это его работка над вступительной статьёй, составлением, комментариями и редакцией Собрания сочинений М.А. Шолохова в 9 томах. Больше в текущий момент как-то нифига и нигде о Васильеве не слышу. Дальше других отступил от былого литературно-критического существования Володя Вигилянский. Бывший выпускник Литинститута, далее член редколлегии журнала «Огонёк», позже основополагающий редактор литературно-художественного и общественно-политического журнала «Русская виза», редактор-стилист русской версии пресса «Нью-Йорк Таймс», читавший лекции в Мичиганском и в Массачусетском университетах, в колледжах Новой Англии (США), через несколько годков возглавивший воскресное приложение недосуг популярнейших «Московских новостей», стал священником, папой Владимиром - рукоположен во диакона, и тогда же возведён в сан пресвитера. Уйдя из литературной критики, он служил в соборе святой мученицы Татианы при МГУ, был доцентом Российского православного универа им. Святого апостола Иоанна Богослова, деканом факультета церковной журналистики, преподавал в семинарии при Сретенском монастыре. Сегодня он нередкий гость на телевидении, вследствие того что как ни невпроворот ни негусто является главой службы общественных связей Московской Патриархии. Не обойдён церковными наградами: награждён орденом Святителя Иннокентия Московского III мере за усердные миссионерские труды, к Пасхе 2002 года награждён Святейшим Патриархом Алексием II правом служения в камилавке, в связи с 250-летием МГУ им. М.В. Ломоносова и 10-летием возобновления богослужебной житухи собора святой мученицы Татианы при МГУ награждён орденом Преподобного Сергия Радонежского III степени. Сохранив членство в Союзе писателей, папа Владимир, недосужно успешный светский журналист, редактор, продолжает писать. Мне доводилось уяснять текст его развёрнутую рецензию в «Новом мире» на появившийся в печати результат исследовательского плана «Религия и ценности позже падения коммунизма», отклик на сообщение академиков «Политика РПЦ МП: консолидация или развал страны?», в котором он принимался опровергнуть суждение учёных, подобно тому как бы Церковь пытается «подвергнуть сомнению научное знание, вытравить из образования «материалистическое видение мира», подменить знания, накопленные наукой, верой».
Знаю, что он стал автором таких книг, как «Для новых гонений на Церковь уже всё подготовлено», «Последняя грань», но, признаюсь, их не читал. Не ведаю, живёт ли он всё так же в доме по соседству - давнехонько с ним не доводилось видеться. Но любой раз, завидев его на телеэкране, вспоминаю молодого критика Володю Вигилянского, согнувшегося на лестничной площадке ЦДЛ над блокнотом с записями, и нашенский разговорчик на бегу:
- Привет! Как дела?
- Нормально. Вот, чтобы заработать, обзор строчу.
- Удачи.
Вспоминаю, и в мыслях пробегает: «Чудные дела твои, Господи!».
...Теперь пришло время припомнить про ещё одного молодого критика, однокурсника Вигилянского по Литинституту, Витю Калугина. Впрочем, чистой критикой Витя занимался не много. Для большей части читателей он ранее всего автор примечательной книги «Струны рокотаху... Очерки о русском фольклоре», в которой воссоздано куда более 50 «портретов» узловых героев народного эпоса и сильно доступно рассказано об истории собирания и изучения былин. Но, как я понимаю, любовь к русскому фольклору в 90-е годы оказалась востребована нисколько не больше литературной критики. И Витя, который и раньше-то совмещал творческую трудовую вахту с редакторской, на последней и сосредоточился.
Собственно, на редакторской стезе мы с ним и познакомились. Вернее, это сызнова же тот случай, когда «свахой» был Юра Селезнёв, в редакции которого Калугин тогда работал. Судьбе угодно было родные отношения закрутить в достаточно причудливую спираль, в которой нынче я особенно выделил бы три любопытных витка. Виток первейший - момент в кабинете Юры Селезнёва, который при мне довольно не по-детски распекает понуро стоящего Витю за опоздание на работку и, самое главное, за срыв сроков подготовки и сдачи некий рукописи. И, как я понимаю, сходный разговор на эту тему между ними не первый. Выплеснув гнев, Юра отправляет Калугина в офис напротив, на его рабочее место:
- Иди, и чтобы в следующий раз я тебя увидал тут с готовой рукописью!
- Юрий Иванович, - как только дверная створка за Витей закрылась, говорю я с присущей юности бескомпромиссностью, - на что вы держите такого редактора, которому доводится по десять раз изъясняться одно и то же?
А в ответ селезнёвская улыбка:
- Это я для профилактики. Он потому как воспылал страстью и ходит ни черта не соображая. Думаете, Витя в текущее время немало слышал из того, что я ему тут говорил? Ничуть! Он стоял и витал где-то в облаках, размышляя либо о ней, либо о том, когда и где с ней увидится.
Я сознательно вспомянул сей эпизод, в котором выгляжу не самым приглядным образом. Но что было, то было!
Виток второй - уже время перестройки. Витя на тот момент - редактор журнала «Слово» Госкомпечати Совьет Юнион (предыдущее наименование «В мире книг»). А я в ту пору ведущий редактор Главной редакции художественной литературы всё того же Госкомпечати СССР. Страна бурлит, Первопрестольная кипит - идёт предвыборная кампания по выдвижению кандидатов в всенародные представители депутатского корпуса СССР. Среди кандидатов и имя Виктора Калугина. И у нас в комитете проходит спланированное собрание по выдвижению и одобрению кандидатуры Калугина, который на собрание приходит, как положено, в окружении своих доверенных лиц. Среди таких доверенных одна самая доверенная - также из когорты молодых писательских критиков, Лариса Баранова-Гонченко. Речь и призывы кандидата в народные избранники Калугина что-то не вдохновили зал, а мне так во многих своих посылах вообще не пришлись по душе. И вот мы вдвоём, я и ещё один писательский критик, тоже работник Главной редакции художественной литературы Госкомпечати, Леонид Ханбеков, земляк Вампилова и Распутина, приехавший, как многие, из дальних мест покорять столицу, поворачиваем ход собрания таким образом, что оно отказывает кандидату в поддержке. Не успело собрание завершиться, ко мне подскакивает Лариса и выплёскивает мне: - Когда мы придём к власти, то таких, как ты, мы будем стрелять!
С того дня нам с Ларисой увидаться не случилось больше ни разу. И к власти Лариса и иже с ней, слава богу, не пришли. Но другой раз сознание рисует живописную картину. В дверца дома раздаётся звонок, открываю, а на пороге всё этакая же юная и радикальная Лариса в кожаной курточке и с маузером в руке:
- Пройдёмте!
У меня почему-то только один вопрос:
- Надолго?
И безжалостный ответ:
- Навсегда!
Не знаю, сберегла ли Баранова-Гонченко тот эпизод в своей памяти. Я, как видите, его помню. В нашей непредсказуемой державе ни в жисть не знаешь, что случится завтра. Впрочем, для моих воспоминаний Лариса мне не интересна. Однако с каким, нет, не настроением, а отношением ко мне оставил тогда зал сам Калугин, мне было не ведомо. Я долгое время считал, что он, само собой разумеется же, с той поры числит меня в своих ежели не врагах, то по крайней мере в недругах. К счастью, я оказался не прав.
Виток третий - шёл уже 2002 год. Я только что завершил близкий себе первый роман с очень длинным наименованием «Короткая жизнь, необыкновенные и изумительные похождения Павла Петровича Балашова, российского помещика, ставшего свидетелем и участником исторических событий и решившего письменно запечатлеть их для последующих поколений. Написано им самим» и подумывал отнести его в журнал «Москва». Но там, знал, первым замом Леонида Бородина служит Виктор Калугин. «Бессмысленно даже соваться», - размышлял я, но ноги всё же понесли в редакцию. Я даже не зашел в отдел прозы, а сию минуту отправился к Калугину. Прости, Витя, что долговременно погано о тебе думал, - ты повстречал меня совсем нормально. Взял читать рукопись. Прочитав, одобрил. Так вышло, что вскоре Витя покинул редакцию журнала, перешёл в издательство. Но и уйдя, позвонил своему преемнику, сказал, где лежит рукопись, поделился некие добрые слова, и тот, сам не читая, понёс её главному редактору, сославшись на суждение Калугина. Через год роман "нарисовался" на страницах журнала, а весь год журнал анонсировал его публикацию.
Сегодня Калугина-критика на страницах печати, увы, нет. Есть редактор, есть составитель и автор предисловий (любители стихотворности способны вспомянуть подготовленные им издания: «Золотой и серебряный столет. русского романса» и Николай Рубцов «Улетели листья... Стихотворения» в серии «Домашняя библиотека поэзии»). Есть автор публицистических статей на экономические и исторические темы, из которых я "впитывал глазами" неужели что «Золотую войну» ХХ века», очень далёкую от "засад" былинной «троицы»: Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши Поповича, но от того не менее захватывающую и грозную. Наверняка ему хочется и чего-то другого, большего, но... Среди тех, с кем из некогда молодых критиков довелось пересекаться в смутные 90-е годы, оказался и Володя Коробов. Хотя первое знакомство с ним имело место видимо-невидимо раньше. Он был на три года младше меня. Но это как раз за его подписью пришло мне в Саратов послание с отказом напечатать в журнале статью о Тендрякове. А опосля переезда в Златоглавую он стал одним из первых, с кем меня познакомил Машовец. Почему именно с ним? В 1977 году в нескольких номерах журнала «Смена» я не мог не направить внимания на публикацию Володи - первую попытку представить более-менее полно творческую биографию Василия Шукшина. Она показалась мне близкой по... как бы это точнее сказать?.. по тому, какой писательская критика виделась мне. Она была адресована широкому, как принято говорить, глобальному читателю, а не только коллегам-критикам и ещё тому прозаику или поэту, о ком критик написал. В ней была толика биографии-жизненной судьбы, толика психологии творчества, чуть-чуть критического анализа, занятно преподнесённого и понятного даже юному читателю, маленько размышлений о человечке и времени, в какое он живёт, и диалектики человеческого и творческого характера. Это был скорее литературный портрет, какие до того я уяснял текст у Моруа, а позже у Бориса Зайцева. Я - надеюсь, вы понимаете, - не ставлю начинающего Коробова в один ряд с признанными Моруа и Зайцевым, а говорю лишь о нраве подхода и жанровой структуре письма. О том, что в «шкуре» этого литературного критика «сидит» недурной прозаик, мне стало ясно уже после публикации в 1981 году в «Нашем современнике» его литературно-критической повести «Наваждение» о судьбинах детской литературы, - та, что даже в сокращённом журнальном варианте («Книги выстраивают судьбы». Опыт литературно-критической повести) вызвала дискуссию в «Литературной газете» и массу писем-откликов от детских писателей и читателей-родителей. Если не ошибаюсь, повесть Коробова оказалась до того «зажигательной», что издательство, планировавшее её выпуск, отпраздновав труса, так в свет книгу и не выпустило.
Творческое активизация Коробова (дипломант Всероссийского конкурса на лучшую первую книгу молодого автора, призер премии имени Ленинского комсомола) очень схоже с тем, как начинали тогда оптимальные из молодых критиков. Принимая во внимание, что он очень раньше времени ушёл из жизни, не дожив до 49 лет, а к сегодняшнему дню он автор 11 книг, - итог не самый-самый скромный, в силу того что что отдельные из них выходили даже после его смерти.
Сегодня, оглядываясь назад, реально сказать, что Володя при всём том, что числился по ведомству критики, по большому счёту таковым был в меньшей степени. Жаль, что сам он это врубился несколько поздно. Помню, как в ЦДЛ де-факто в годовщину его кончины Прошёл конец дня памяти, посвящённый его 50-летию, и там его дочка сказала, что в последние годы родитель не любил, когда его называли литературным критиком, и говорил всем, что он не критик, а писатель. И в этом с Володей хочется согласиться.
Он был, надобно сказать, незаурядным литератором, способным и на писательскую критику, и на оригинальную прозу, и на стилизацию, обработку народных сказок (что далече не каждому по силам). И как всякий реальный сочинитель он был очень ранимым человеком. К тому же по натуре он был... вернее, не был бойцом. Возможно, я ошибаюсь, но раннее вхождение Володи в литературу, очень уж в младые годы попадание прямо в редакционную стихию (заведующим отделом критики) такого журнала, как «Наш современник» с главным редактором Викуловым, сослужили для него плохую службу. Это только со стороны не исключает возможность показаться, что журнальная редакция - место, где закаляется сердце и крепнет дух. Для многих она чаще оказывается местом, где тебе ломают даже самые крепкие кости. Тут полностью оправданным будет сопоставление редакции журнала с театром, с его закулисьем, жуткими интригами, ревностью к таланту, реальными и выдуманными кумирами, героями-любовниками, примадоннами и травести. И «Наш современник» в этом смысле никакое не исключение.
Именно в пору своего пребывания в «Нашем современнике» Володя, человечек от природы мощный и крупный, а потому что очень добрый, стал мягким... и податливым. Он стал таким, каким хотели, чтобы он стал. Он обучился обслуживать. Есть таковый жанр не только в критике. Он "намарал" оду собственному руководителю - С. Викулову. Он строчил о огромном шефе - Ю.Бондареве.
Наверное, в данное время я имею право на аналогичные слова в адресочек Володи, оттого что ещё тогда в одном из разговоров заявил ему напрямую:
- Володя, мне кажется, что это неэтично - строчить о собственном главном редакторе.
У Володи нашлось что ответить:
- У меня была возможность, находясь рядом с человеком, задавать ему интересующие меня вопросы, забирать у него нужные материалы, я ею воспользовался. Погляди, так все делают.
Я поглядел - действительно, нехай не все, но многие поступали именно так. Помощник Сергея Михалкова "нацарапал" большую книгу о своём непосредственном начальнике, и ни в одной рецензии на неё никого данный факт не взволновал. Поэт Валентин Сорокин к юбилею критика Юрия Прокушева (по совместительству - директора издательства «Современник») черкнул душевно-восторженную статью, поведавшую миру о том, что тот как никто прочий может открыть народную душу нашей замечательной поэзии. Я сегодня не о том, что, на мой взгляд, лауреат Государственной премии РСФСР имени М.Горького, заслуженный участник науки и заслуженный деятель культуры РСФСР, доктор филологических наук, один из активистов «русской партии» Ю.Прокушев сочинял ужасно: занудно, тоскливо и бездарно - можно раскрыть любую из его книг и в этом убедиться. А лишь о том, что несколько позже критик Юрий Прокушев к юбилею уже В.Сорокина отозвался статьёй про него - замечательного, народного, глубокого поэта, какие бывают только у нас в России. Так что Коробов, как это ни грустно, был прав: его книжка о С.Викулове - безупречно обыкновенный в этом отношении был случай.
И даже понужденный оставить «Наш современник» Володя не изменился. Позже, трудясь в издательском доме Машовца, Володя, наступая на собственное горло, ни при каких обстоятельствах не смел прекословить "главнокомандующему" директору. Я заходил в редакцию к Машовцу, где Коробов занимался вначале «Очагом», а опосля детской сказочной газетой «Жили-были», встречал Володю, и он стеснялся от того, что его видят в этом месте и таким безропотным. Стеснялся тем больше, что ведал историю создания мной для Коли журнала «Про любовь и не только» и последующего моего ухода. Володя ни настаивать на своём, ни оставить от Машовца не решался.
Я не медик, тем значительнее не провидец, но, думаю, что обрушившаяся на Володю хвороба (а все болезни, как говорят, от нервов) случилась раньше всего потому, что на сломе социального устройства, происшедшем в 90-е годы, Володя не собственную житуха и нрав творчества, а себя самого перестроить не смог и не захотел.
Его авантюрный роман из мексиканской житухе «Дикая Роза. Пять лет спустя» приметил свет, увы, только в 2002 году под псевдонимом Вальехо Хуан Кордес с изменённым названием «Дикая Роза. Семь лет спустя» (на этом настояли издатели), а приключенческий альковный роман из жизни четырёх леди «Как жаль, что мужчины глупы» остался не дописанным. По воспоминаниям его дочери, Коробов «до последних месяцев чиркал роман. До последних неделек читал. До последнего вздоха был со своими близкими». Но не дожил. Не дописал. Не успел. И она же пишет: «Мой папа в столик чиркать не умел, жить, не обеспечивая семью, не мог... Если бы он переждал чуть-чуть, сейчас он смог бы очень многое. Если бы...»
Она воспроизводит одну из рабочих записей писателя Владимира Коробова, которых, совместно с замыслами, задумками, сюжетами и начинаниями осталось превеликое море среди его бумаг:
«Случайностей нет. Принимай всё в этой жизни и собственной судьбе, если не с благодарностью, то со смирением и как своего рода знак (даже в «ужасе» и «несчастье» есть родной для себя секретный и откровенный толк и урок). Не отдаваться этой - внешней и бестолковой жизни, а неизменно держать в памяти о той - главной: глубинной, внутренней, духовной».
Вот и я вдогон за его дочерью говорю: «Если бы он переждал...» При всех издержках он сохраняется в моей памяти как добросердечный человек и любопытный литератор.
...В самом сюжете моих воспоминаний, мне кажется, уже видна типичная судьбинушка критиков моего поколения. Они все входили в литературу и взрастали в атмосфере непрекращающейся борьбы «наших» и «не наших» - уже вовсю тогда были в ходу термины «почвенники» и «западники», «консерваторы» и «либералы», «патриоты» и «демократы».
На знамени одних читались, можно сказать, традиционные слова: «К чему стадам дары свободы?..» Они шли в мордобой за народность, патриотизм и отечество. Другие ратовали за права человека, провозглашали приоритет гуманизма и общечеловеческих ценностей, сожалели об утрате интеллигентности, позволяя себе поступать по отношению к противникам совершенно даже не интеллигентно.
Зачастую промеж ними была не полемика, а осознанная война, на которой все средства хороши, от внутренней рецензии, которая лишала возможности издания, до «открытого письма» в газете или прямого доноса в ЦК КПСС. В условиях партийной диктатуры сия битва шла не столь даже между собой, сколь за одобрение со стороны партийной номенклатуры. И те и другие в разных формах выступали с точки зрения ревнителей чистоты коммунистических лозунгов. Иных на практике не существовало. А если порой какие и возникали, то имели право произноситься лишь со скамьи подсудимых или уже в эмиграции.
В частых разговорах, устных и письменных, о событиях в писательской среде многими старшими критиками делался упор на «национальном» аспекте всевозможных инцидентов и противостояний. И юные не могли не впитывать в себя этот настрой, не могли отвинтиться и не примечать его. Да и попробуй тут не заметить, когда чёрным по белому, например, писалось, что Исаак Бабель не попросту российский писатель, а, что называется, - «русский из русских». Тогда как о Василии Белове или Валентине Распутине следовало говорить, что они сочинители исключительно совдеповские и что подчёркивать их русскость нисколько не к чему. Надо ли удивляться, что в таких условиях «национальный» аспект порой принимал самые затейливые очертания: от грубой русофобии и настолько же откровенного антисемитизма до без малого анекдотичных ситуаций. В своём саратовском вузе я с ним сталкивался в самой малой форме. В среде саратовских писателей данная задача всплывала уже куда чаще. Однако к моменту переезда в Белокаменную некоторую «прививку от бешенства» я получил от своего университетского преподаватели Олега Ивановича Ильина, который один раз в разговорчике у себя дома обозначил своё касательство к этому аспекту: «Саша-Шурик, раз уж ты всерьёз идёшь в литературу, скажу тебе так: «Слушая речи, а ты в своём кругу будешь чуять их на каждом шагу, о нашествии евреев, о том, что они хотят завладеть весь мир, что никто не против евреев как таковых, а исключительно против засилья евреев, я постоянно вспоминаю фронт, где меня в ситуации, когда решалось, остаться мне живым или погибнуть, русский меня предал, а еврей спас. Тогда я и сделал свой выбор: я сужу о человеке прежде всего по тому, какой он человек. Всё другое вторично». Олег Иванович оказался прав: начиная с семинара в Малеевке, в московской литературной среде «национальный» аспект был стабильно на слуху. Что называется, на бытовом участке он меня не волновал - в самом деле, был бы человек хороший. Но можно ли было слить к бытовому уровню, к примеру, получившие просторный резонанс послания Натана Эйдельмана и Виктора Астафьева? А позже полемику Станислава Куняева и Марка Дейча? Или списать на то, что Натан Эйдельман и Марк Дейч - люди не очень хорошие? Но тогда, боюсь, полных масштабов всех этих и подобных антирусских проявлений, замаскированных фразеологией о классовой борьбе, об интернационализме, о всех объединяющем советском начале, о дружбе народов, мы, похоже, не узнаем никогда. Впрочем, в литературной среде «национальный» аспект с русской стороны тоже каждый препарировал на свой лад. Мне вспоминается курьёз, какой у меня приключился с Вадимом Кожиновым. С ним меня в своё время познакомил всё тот же Юра Селезнёв. Мы временами перезванивались, иной раз у меня была нужда посоветоваться, проконсультироваться. Мне доводилось случаться у него дома: первоначально в квартире по одну сторону Нового Арбата, потом, после его переезда, по другую сторону. Как-то в «Комсомолке» "нарисовалась" его статья про современную эстраду с резким выпадом против пропаганды нашим теле- радиовещанием произведений песенного жанра в исполнении французского еврея Джо Дассена. Вадим Валерьянович сильно протестовал против внедрения в сознание нашей молодёжи «не наших» песенок Дассена только лишь потому, что их исполнял «не наш» певец. Через какое-то время нам довелось встретиться, я освежил память Кожинову о его недавней публикации и полюбопытствовал: - За что это вы меня приложили?
Он изумился моему вопросу. Пришлось объяснять. Дело в том, что соседкой по лестничной площадке у меня в доме жила редактор музыкальной редакции центрального телевидения, автор знаменитой передачи «Мелодии и ритмы заграничной эстрады». Сама Лида иностранных языков не знала, а телевизионное руководство ни одной произведения песенного жанра на языке без предварительного ознакомления с письменным переводом песен в эфир не выпускало. Именно таким переводчиком всех песен, звучавших на французском языке, была моя жена. Которая одномоментно «причёсывала» по возможности тексты, для того чтобы они не вызывали гнев руководства. А так как перевод (синхрон) делался вместе с тем с отбором материала с закупленных плёнок, то я, бывало, сопровождал супругу на просмотры-прослушивания - была редкостная вероятность заметить и послушать даже те мелодические клипы или записи концертов по всему миру, какие вслед за тем цензура и внутренняя цензура редактора на экраны не выпускали. В том составе супруга делала и переводы песен Джо Дассена. Естественно, Лиду интересовало и моё соображение о тех или иных песнях. Поэтому не могу сказать, что исключительно от моего пальчика зависело, эту песнь в программу включить, а эту нет, но некое отношение к выбору я всё же имел. И именно за песенки Джо Дассена я был «за». Мне они и сейчас доставляют удовольствие. Кстати, тексты исполняемых им песен не дают оснований для того, чтобы певца в чём-либо обвинять. Так что статья Кожинова была классическим случаем на тему, как это у Крылова, «ты повинен уж тем, что хочется мне кушать». Введя Вадима Валерьяновича в вектор движения дела, я ещё повторил:
- Так за что вы меня приложили? Что это я, на ваш взгляд, внедряю в сознание молодёжи? Между прочим, моя фамилия признана «хорошей» самим Михаилом Лобановым. Да и у редактора Лидии Ивановны, смею вас заверить, фамилия тоже «хорошая». Кожинов улыбнулся... и ничего не ответил. Не припомню другого случая, когда бы он не нашёл что сказать. (Но слово, тем более печатное, было им сказано. Меня оно не коснулось, а вот Сергей Лапин, возглавлявший в те времена телевидение, сделал соответствующую «стойку», и Лида, хоть и с «хорошей» фамилией, чудом тогда сохранила работу.) Хочу, однако, признать, что тот эпизод с Кожиновым не помешал нашим отношениям. И когда позже я обратился к нему за помощью, он мне не отказал. На сей раз обстановка была иной. Для усиления своих позиций в редакции «Литературы в школе» мне пришла в башку мысль реорганизовать редколлегию журнала. Случилось так, что как-то в одночасье умерли безотлагательно два или три старых члена редколлегии - надо было вводить новых. Я уговорил главного редактора и пошёл уламывать Кожинова, а затем созваниваться с Николаем Николаевичем Скатовым, предлагая им зайти в редколлегию. Место окончательных переговоров определил Кожинов - кабачок Домжура (это было рядом от его дома). Николай Николаевич тогда чуть-чуть припозднился, и мы с Кожиновым затеяли разговор о планах редакции, о том, говорил я, что мне нужны в редколлегии не «свадебные генералы», а «действующие сержанты», готовые, когда надо, и материал помочь или категорически против него возразить, и предложить необходимого автора, и подыскать экстренно, если требуется, нужную статью. Кожинов расспрашивал, каким я вижу журнал, и внезапно внезапно для меня спросил:
- А вообще, о чём вы мечтаете? Вот сейчас вы заведующий отделом небольшого журнала, а кем хотели бы стать?
Вопрос не показался мне странным, потому как как я сам его себе не раз задавал.
- Мечтаю когда-либо стать главным редактором «толстого» литературного журнала.
- Главным редактором журнала? А вам есть, что произнести людям?
- Знаете, я хочу быть не тем главным редактором, который озвучивает свои мысли сам, а таким, который даёт возможность высказаться другим. Самоговорящих и без меня полно.
...Молодые критики 80-х на себе испытывали желание доминировать в литературной политике той или иной группы, каждая из которых желала одного - прибрать конкурентов. Зачастую это была не столько литературная, сколько аппаратная схватка на литературной почве. До литературы ли было в те годы? В советское время первый вопрос, который задавали товарищ дружбану критики: что слышал? какие новости? что говорят о таком-то? Обмен новостями был важнейшим источником познания литературной обстановки. Кого куда переместили, кто с кем связан, чья жена, чей сын, зять, что сократили, кто помог напечатать, отчего замолчали, кто стоит за публикацией...
«Новички» осматривались, анализировали, как могли, идущую «шахматную партию» и делали близкие себе первые ходы в литературно-критической игре. Повседневная житиё той поры подсказывала им, что приоритетом делался не свежеиспеченный роман и его художественная отделка, а новоиспеченная должность, позволяющая возвратить сырую авторский начальный вариант произведения в редакцию толстого журнала, работники которой принимались за «глубокую» редактуру, проще говоря, переписывали романы и повести советских «классиков» как с одной стороны, так и с другой. А им, критикам, оставалось лишь осуществить выбор: хвалить или крыть новейший роман, то есть для одних стать «нашим», для других «не нашим».
Такая уж была та литературно-критическая чересполосица. Такая уж была та Страна Литературных Критиков, куда и коренные москвичи, и многие не очень давние провинциалы, собравшиеся в столице, несли: одни - продажное красноречие, другие - не вечно здоровое честолюбие, третьи - вожделение выбиться в люди, четвёртые - не избавление собственной души, а попытку всучить очищение души всем вокруг, пятые ратовали за либеральное благородство, шестые фиксировали присутствие у писателя N этого самого благородства, но громили его за бездарность, седьмые являли логику при полном отсутствии логики: «Такой-то не могет быть бездарным, потому что он выступал против ввода советских войск в Чехословакию»...
Ледяной ледовый плавучий утес партии «западников» таял от эмиграции и диссидентских посадок.
«Русская» партия являла собой традиционный образец террариума единомышленников.
Никто и допустить не мог, что это всё только цветочки. Ягодки преподнесли смутные 90-е, явившие корпоративный произвол и сделавшие многих литераторов «лишними людьми». Вчерашние молодые критики оказались заложниками общего российского бардака. В том числе литературного. Критику перестали читать. Писать для двух-трёх приятелей стало неинтересно.
Ещё вчера критической смелостью казалось сказать, что с дистанции времени, например, Паустовский уже не кажется таким большим писателем, каким казался раньше. А в настоящее время иной из критиков запросто имеет возможность спросить: «А кто таковой Паустовский? Не читал». Вместо иерархии литературного гения предстала гегемония рейтинга. Литературная критика без труда распрощалась с «руководящей» и «направляющей» ролью, но ещё легче освободилась от обязательности быть «серьёзной». Конечно, критика во все времена была субъективной, только прежде она была партийной и клановой, а сегодня она обратилась в смышлёную, но равнодушную и непрофессиональную. Хрен редьки не слаще! Вчера младой критик Володя Коробов писал книгу о плохом стихосложителе Сергее Викулове. Сегодня тоже молодой, но уже культовый критик Лев Данилкин дарит миру жизнеописание никудышнего литератора и политика Александра Проханова. В чём разница?! Нет, разница, безусловно, есть. К Володе, автору нашумевшей книги о настоящем патриоте Шукшине, я мог подступить и побеседовать на любую тему, даже если она была не самой приятной для него.
К автору «Человека с яйцом», герой которого - записной патриот и литератор Александр Проханов, не знаю, на какой и козе подъехать. Как-никак, даже не успев угодить в продажу, рукопись книги оказалась в реестре финалистов самой крупной и престижной национальной литературной премии «Большая книга», а сам он... «Ему всего лишь 33, но издатели пьют с ним шампанское, добиваясь его благосклонности. Он независим в суждениях и субъективен в оценках. Критика - его профессия, чтиво - его призвание», - так о нём «приятными во всех отношениях» комплиментами славословит совсем не жёлтая пресса, а «Российская газета».
Раньше критика писалась теми, кто сам читал, для тех, кто читал. Сегодня пришедшая на смену критической рецензии рекламная аннотация пишется теми, кто продаёт, для тех, кто покупает.
Раньше критика стремилась быть обращённой ко многим. Сегодня, как точно заметил И.Золотусский, «Немзер читает Басинского, Басинский - Немзера, вот и вся критика». Раньше были критические споры, далёкие от правил. Сегодня, по признанию самих участников, это «пинг-понг не по правилам».
Раньше я в статье о детской литературе задавал вопрос: здоровые дети: опеки или забавы? И довольно критично отзывался о правиле без исключений, какому беспрекословно следует ребяческий беллетрист В.Крапивин, и прозрачной озлобленности интеллигентных мальчиков, его героев, обитающих какой-то не детской, а выдуманной для них писателем жизнью. Известный уже тогда писатель публично обижался, возмущался, спорил. А сегодня о нём пишут: «Героям Владислава Крапивина от 10 до 12 лет, но они чувствуют себя взрослыми. Писатель готовит ребятишек вовсе не к тому миру, в котором им нужно жить», но писатель ни гу-гу. Видимо, ныне это не критика, а реклама, продвижение товара на рынке. Не важно, что пишут, лишь бы писали! Может, и впрямь, сейчас не время критики и литературы? Нынче время беллетристики и её «впаривания» покупателю?
И тогда что, получается, прав Саша Казинцев, который как бы остался в профессии, но принципиально «отвернулся» от критики и стал политическим, историческим и экономическим публицистом-аналитиком?
Продолжение следует