ПОСЛЕ ПРИГОВОРА

В советское время Солоухин, постоянно державшийся несколько в сторонке от литературного генералитета, был одним из самых издаваемых в державе писателей. Общий тираж его книг зашкаливал, кажется, за 30 млн экземпляров. При этом сочинения писателя с охотой переводились на все главные европейские языки. Хотя классиком в привычном понимании этого слова он так и не стал.
Владимир Алексеевич Солоухин появился на свет 16 июня 1924 года в селе Алепино, в сорока верстах от Владимира. Правда, уже в 1940-е годы он обнаружил, что в разных бумагах были указаны различные даты его рождения. В одном протоколе стояла дата 14 июня, в другом - 17 июня. Старшая сестра Катя утверждала, что меньший брат предстал на свет в Духов день. В 1924 году Духов день был 16 июня. Родом Солоухин из крестьянской семьи. У своих родителей он был десятым ребёнком. Его мама, Степанида Ивановна, была шибко религиозной женщиной, она заставляла всех детишек до срока в начале дня и на дрых грядущий на коленях читать молитву перед иконами.
После учебные организации Солоухин поступил во Владимирский механический техникум, где как снег на голову увлёкся поэзией. Первые его вирши были беспомощны. Тем не менее их жутко с радостью печатала владимирская газета «Призыв».
В августе 1942 года Солоухина призвали в армию. Военкомат позже тщательной ревизии анкетных данных определил его в полк спецподразделения, - тот, что охранял Кремль. Командир подразделения, когда узнал, что его служивый сочиняет стихи, стал частенько освобождать паренька в писательские клубы. Так за несколько годков Солоухин успел позаниматься в литобъединениях у Павла Антокольского, Семёна Кирсанова, Владимира Луговского и Ильи Сельвинского. А в 1946 году молодого писателя-стихотворца приветила более того, «Комсомольская правда», напечатав одно из его стихотворений. Одно время Солоухин своим дружбанам говорил, что армейская канцелярия его сильно устраивала и он покидать из вооруженных сил ни капли не собирался. Но в 1946 году он якобы неудачно поюморил на стрельбах. Кто-то из боец тогда, получив патроны, сдуру без команды пальнул в воздух. Мимо проезжал на "агрегатине" полковник. Он стал уточнять, кто сделал выстрел. Солдат признался и получил в возмездие десять нарядов за пределами очереди. Когда полковник уехал, Солоухин заявил сослуживцу, что он лопухнулся, нужно было вторую пулю запустить в полковника. Вот эдакая глупая забава вырвалась у него. Кто-то поспешил на Солоухина тут же настучать. Всю эту историю литератор-стихотворец в 1948 году поведал своему однокашнику по Литинституту Бенедикту Сарнову, которого перед этим исключили из комсомола и думали прогнать из института. Сарнов со словесов Солоухина позже в книжке своих воспоминаний «Скуки не было» (М., 2004) писал: «Завертелось персональное дело. Как и я, он также был исключён из комсомола. Мгновенно уволен из армии. Как и я, боялся, что посадят. Но вот, как видишь, всё обошлось». Хотя не исключено, что вся данная история - пригожий миф.
После демобилизации Солоухин по советы Луговского вернул официальные бумаги в Литинститут, где его приняли в стихотворный семинар Василия Казина. Вместе с ним тогда учились Юрий Бондарев, Владимир Бушин, Наум Мандель, позднее ставший Коржавиным, Семён Шуртаков... Говорили, словно в судьбинушке отдельных сокурсников Солоухин сыграл роковую роль. Якобы особливо пострадали Мандель и Поженян.
Начну с Поженяна. В самом финале 1946 года он влип в одну неприятную историю. Её уже в 2004 году воссоздал критик Сарнов. По воспоминаниям Сарнова, у Поженяна хранился пистолет, который без всяких бумаг ему ещё в войну вручил адмирал Азаров. «Кончилось данное так, - сочинял Сарнов, - как только и могло кончиться в те времена. Кто-то (как затем стало известно - Солоухин) донёс на Гришку, что у него есть пистолет. Был сделан обыск. Пистолет был изъят. Гришку арестовали. За незаконное хранение оружия ему светило два года лагерей». Теперь о Манделе. Сам поэт, когда возвратился из карагандинских лагерей, вину Солоухина всячески отрицал. Сарнов в книге мемуаров вспоминал: «Рассказывая, как его арестовывали, он [Мандель. - В.О.], упирая на то, что Володя Тендряков, когда он откланивался со всеми своими соседями по общежитию, отвернулся, а Володя Солоухин - один из всех - с ним расцеловался». Однако стихотворец Семён Липкин по-другому оценивал сей поцелуй. Он убеждал Сарнова: «Неужели вы не понимаете, что ежели он его поцеловал, значит, он имел право его чмокнуть <...> Это прозвучало, как если бы он поделился не «право», а - «задание». Или - «поручение». Ну а кем даются таковые поручения, растолковывать было уже не нужно». Но запрещено исключать, что у Липкина попросту сыграло богатое воображение. В конце концов подозревать каждого пишущего человечка в партнерстве со спецслужбами - сиё у многих советских литераторов было в крови. Получив в 1951 году диплом, Солоухин определился разъездным очеркистом к Алексею Суркову в «Огонёк» и через год с рекомендацией Семёна Шуртакова вошел в партию. Но, занимаясь в журнале подёнщиной, он "всю дорогу" помнил о высоком и ни при каких обстоятельствах не кидал строчить стихи. Свой первейший сборник «Дождь в степи» писатель-стихотворец выпустил в 1953 году. Эта книжица вызвала несколько печатных откликов. «Первую статью о моих поэтических произведениях "нацарапал" Марк Щеглов, - более точно определил Солоухин в своём романе «Последняя ступень». - Марка Щеглова я ни в жизнь не видел в жизни, слышал только, что это крайне болезненный человечек и даровитый критик. Между тем «Дождь в степи» был в некий мере дождём в степи. Хотя книжка вышла в 1953 году, поэтические произведения все были написаны раньше, начиная с 1946 года, то есть в первые послевоенные годы. Лирика была не в чести. Держали одного официального лирика для вывески - Стёпу Щипачёва, но это была старчески-мудрствующая и насквозь рациональная лирика. Первым, кто мог бы помочь «Дождь в степи», был Володя Огнев (настоящая фамилия - Немец), заведовавший критикой в «Литературной газете» (кадр Симонова). Но он, как мне стало ненароком известно, не только не позаботился о статье, но и вытравлял каждое упоминание о сборнике. Так, например, я получил сообщение от читательницы с Урала. В мессидже была фраза: «Я даже не знала, что в настоящий момент пишут подобные стихи». Оказывается, копию своего сообщения она послала в «Литературную газету». Огнев это послание издал (поддерживать лирику стало модным опосля 1953 года), но, увы, нигде не было упомянуто, что речь шла о сборнике В.Солоухина «Дождь в степи». Тем удивительнее для меня прозвучала восторженная статья Марка Щеглова». Однако я не могу сказать, что стихи Солоухина совершили в литературе переворот, хотя вслед Щеглова его весьма даже хвалили. Скорей я соглашусь с оценками Алексея Прасолова. Будучи в заключении, он в октябре 1962 года, поблагодарив молодого знатока литературы Инну Ростовцеву за присланный в колонию солоухинский сборник «Как хлебнуть солнце», отмечал: «Я многие стихи его "впитывал глазами" вразброс, заметил давнехонько тягу к перестройке стиха, к стихосложительности мудрой, философской. Помню, в 1957 году Солоухин был в Воронеже с Друниной и Старшиновым. Читал «Рябины» из сборника «Разрыв-трава» (тогда я перекрестил его в «Трын-траву»). Внимательно перечитал знакомое и незнакомое... Назойливо выпирает одно - о простом желании проговорить непросто и глубокомысленно. В сущности, вся мудрость сводится к вопросам: «Так что же такое дамская любовь?» или «О, зло!.. Как мне хлопнуть тебя?» Запомнилось «Ждёт семени земля». Правда, в конце опять - проблемная задача слова. До чего же осточертели стихи о неких особых (сверкающих! единственных! алмазных!) словах. Так и натыкаешься у каждого стихосложителя на фразы: вот бы сыскать мне такое слово, вот бы мне еще раз такую песню, вот бы сделать, чтобы словечко горело и грело и так далее и тому подобное Еле дочитал солоухинское «Слово». Да и суть-то мутная: коваль жил 80 лет, оказывается, только с одной целью - разыскать потребное слово, и это слово - володимирское «Помираю!» «Как глотнуть солнце» - похоже на опоэтизированную инструкцию, гласящую о том, как выпить гранат, чтобы не быть профаном. Можно применить один из отзывов Л.Толстого об одном писателе: автор так описывает обед, как подобно тому как сам не ел досыта! И данный стих для заглавия книги... Как выпить солнце... Крикливая рекламная фраза. Не люблю ложной мудрости. Инна, а ты обрати внимание на стиль в этой книжке, сравни кое-что со стихами Межелайтиса, ну хотя бы из цикла «Земля - чудо». Не нравится мне сия володимирская «самобытность»!.. Одежонка-то с чужого плеча». Позже германский славист В.Казак утверждал: «Стихи Солоухина были на первых порах традиционными по форме, после его лирика всё больше приближалась к прозе, он отказывался от рифмы и размера, разделяя стихи посредством синтаксических параллелей и повторений слов и частей предложения». Журнал «Огонёк» передал Солоухину вероятность объездить практически всю Россию и половинку Европы. Но в какой-то миг стихосложитель понял, что хуже всего он ведает свою малую родину. Ему захотелось объехать пешкодралом родную Владимирщину. Эта греза сбылась летом 1956 года. Итогом поездки по миру стала книга «Владимирские просёлки», которую в первый раз в шибко урезанном виде напечатал в «Новом мире» Константин Симонов.
Просёлки имели оглушительный успех. Как вслед за тем чиркал Солоухин в своём романе «Последняя ступень», ему «со всех сторон стали поступать самые заманчивые предложения. Кривицкий, например, привёз меня на дачу к Константину Михайловичу Симонову, и там под рябиновую домашнюю настойку они единый закат дня практически уламывали меня ступать к ним в «Новый мир» (Симонов - узловой редактор, Кривицкий - его заместитель) членом редколлегии, заведовать прозой «Нового мира». Кто хоть маленько знает этих людей, их мёртвую хватку, тот поймёт, какого работы мне стоило выдержать от соблазна. Должен сказать, что, отказываясь, я не руководствовался без малого никакими соображениями нашей внутрисоюзписательской литературной политики, а только тем, что «мне недосужно будет писать». Ведь коэффициент прочитанных и вышедших в журнале вещей - шесть к одному. То есть на всякий печатный лист прозы, вышедшей в журнале, заведующий отделом читает шесть печатных листов текста, то есть примерно сто двадцать листов в месяц (для несведущих: в одном печатном листе - 24 страницы машинописного текста; 120 листов = 2880 страниц). Но необходимо потому как и создать данные вещи, удерживать непрерывную связь с писателями, надобно оттого что и сиживать по многу часов на редколлегии, калякать с авторами. Когда же тут чиркать самому? Я был на взлёте. Уже начата «Капля росы», уже писался роман «Мать-мачеха», уже задумано было десятка три рассказов, не упускал из памяти и стихи. Если и были некие другие ультракомпактные соображения в дополнение ко всему только что изложенному, так это следующие. Интуиция подсказывала мне, что сами Симонов и Кривицкий резво из «Нового мира» уйдут. Так к чему же они меня туда тянут? Я буду «их кадр», а "священнодействовать" останусь с другим главным редактором, который, возможно, пожелает иметь в распоряжении заведующим отделом прозы своего человека. Значит, меня попросят покинуть с занимаемой должности».
Пока Солоухин обдумывал форму отказа Симонову, его активизировал обхаживать один из секретарей Союза советских писателей Василий Смирнов. Тому хотелось, чтобы Солоухин взял под своё крыло Высшие литературные курсы. Но ректор Литинститута поставил на ВЛК своего кадра - Юрия Лаптева. Ну а опосля Солоухина позвал Всеволод Кочетов. Он предложил место члена редколлегии «Литературной газеты» - куратора отдела поэзии. Позже Солоухин писал: «С приходом в «Литературную газету» моё положение «невесты на выданье», оказывается, не кончилось. Дмитрий Алексеевич Поликарпов, руководящий всей культурой державы со стороны ЦК, благоволил ко мне. Меня ввели в состав Комитета по присуждению Ленинских премий. Семьдесят человек (потом их стало больше ста), отобранных из всей советской интеллигенции. Уланова, Тарасова, Завадский, Царёв, Гончар, Бровка, Максим Танк, Аджубей, Сатюков (главный редактор «Правды»), Прокофьев, Максим Рыльский, Корнейчук, Пырьев, Сурков, Хренников, Пластов, Серов, Ираклий Абашидзе, Мирзо Турсун-заде, Твардовский, С.С. Смирнов, Грибачёв - всё это под председательством Тихонова. Да и сам я уже был выдвинут на соискание Ленинской премии и прошёл второй тур. А если не получил, то рассудили так: младой ещё, за следующую книжку получит. Егорычев, тогдашний первый секретарь МК, полтора часа убеждал меня сделаться председателем Московской писательской организации, а Поликарпов, после кончины Рюрикова, предложил было забрать сектор в ЦК, и я слёзно просил Твардовского побеседовать с Поликарповым, чтобы тот не настаивал. Предстояло избрать между канцелярией и чистой литературой (В.Солоухин. Последняя ступень. М., 2007). Надо заметить, что Солоухину неизменно нравилось бравировать своей независимостью. Но в действительности смел он был только в своих виршах и рассказах. Когда же жизненность ставила его в обстановку сложного выбора, в частности пособить товарища или отвернуться, он зачастую шёл на сделку с совестью. Наверное, не хотел угодить в "прайс" запрещённых авторов. Григорий Бакланов, к примеру, в книге мемуаров «Жизнь, подаренная дважды» (М., 1999) вспоминал, как некрасиво Солоухин в 1950-е годы поступил по отношению к своему бывшему однокашнику Владимиру Тендрякову. Он писал: «И Солоухин, и Тендряков после института стояли на партийном учёте в парторганизации «Огонька». И вот - партийное собрание. Они сидят рядом, два друга, близится Новый год, они договариваются совместно встречать его. А одно из дел, - те, что должны подвергнуть разбору на собрании, - письмо бывшей жены Тендрякова, с которой он разошёлся. Обычно такие дела разбирали неохотно: разбитого не склеишь, боготворить не заставишь. В этом духе и выступали, больше для проформы. И нежданно-негаданно подымается Солоухин, а сиживал он, повторяю, рядом с Тендряковым, подымается и, окая сильней обычного (в определённые политические моменты, к примеру сказать во время «космополитов», с ним это уже случалось), говорит, что он не согласен с выступавшими товарищами, что это занятие серьёзное, аморальное, и он, Солоухин, требует строгого партийного взыскания. Поражённые, перетрусившие «выступавшие товарищи» неотложно начинают выступать заново, каются, что подошли либерально, что им надо обучаться принципиальности у молодого коммуниста Солоухина. Это - дословно. Разумеется, все они понимали, что о принципиальности тут и речи нет: фарта своего однокашника не смог ощутить «молодой коммунист», в ложечке воды постарался утопить. Но какое же партийное собрание без фарисейства, без фальши и лжи? В последующем Солоухин будет расходиться со своей благоверной Розой, но крепче брачных уз окажутся цепи золотые, связавшие их: иконки не смогли разделить, которые он добывал в заброшенных церквах, за бесценок скупал у старух по деревням, на чём и собрал себе состояние». Здесь возможно вспомянуть и то, как повёл себя Солоухин в 1958 году, когда по приказу властей руководство Союза писателей Советский Союз развернуло травлю супротив Бориса Пастернака. Он тоже тогда клеймил старого писателя всяческими словами. В частности, 31 октября чёрт его попутал, заставив промолвить обличительную речь на общем собрании столичных писателей. К слову: когда через сорок лет стенограмма этого собрания попала в совдеповскую печать, Солоухин о прошлом особенно сочувствовать не стал, заявив, что не чувствует «за собой особенного греха, а следовательно, и острого желания отмываться и каяться». Как в одном человечке уживались необычайной силы гений и какое-то, скажем так, безволие - загадка.
Позже, уже в 1996 году, Солоухин в инфо Сергею Солдатову признался: «Мой духовный перелом наступил в 1961 году. Один из многих друзей сказал мне: «Давай же сходим в церковь». И меня этакая возможность в столице - без затей брать и сходить в церковь - потрясла: до того мы все были сбиты с пути, уведены от религиозной жизни, от церкви, икон, от обычаев нашей веры. И когда я посетил Казанскую церковь в Коломенском, то во мне проснулись воспоминания моего желтоблестящего детства. Это был стержневой толчок к моему пробуждению» («Литературная Россия», 1996, 7 июня). Примерно тогда же, в начале 1960-х годов, Солоухин под воздействием Ильи Глазунова стал составлять по сельским посёлкам Владимиршины и других близлежащих к Златоглавой областей иконы. В своих очерках и очерках он стал ратовать за возвращение к старинным обрядам. Однако официальная критика тут же его упрекнула: мол, сколь необходимо насаждать старину. К примеру, Александр Макаров в 1965 году сто раз оговорился, как приподнято он ценит дар Солоухина, но не понимает, к чему прошлые ритуалы восстанавливать. Но сии оговорки весьма разозлили Виктора Астафьева. Он сильно ответствовал критику: «Читал вчера Вашу статью в «Литературке». Меня как-то очень покоробили Ваши слова «и нехай автор не обижается...» Чего уж Вы с поклоном критикуете Вл. Солоухина? Он и без того избалован вконец и обнаглел от этого, судя по демагогии, разведённой в «Литературке» насчёт обрядов. Людям лопать нечего, они, жители села наши, пребывают в равнодушии и запустении, а Солоухин хлопочет насчёт обрядов и пишет сельские идиллии. Хитрец он, очень одаренный и потому ещё куда более вредоносный хитрец-демагог. <...> Солоухин - это тоненький перерожденец лакировщика, который видит каждую травинку и даже каплю росы на ней, но бревна не замечает, рыло в кровь разобьёт и всё одинаково не заметит, бо за это не платят, за бревно-то...» (цитирую по книге «Астафьев В.П., Макаров А.Н. Твердь и посох: Переписка 1962 - 1967 гг.», Иркутск, 2005). Возможно, Астафьев в чём-то был и прав. Во всяком случае, в писательских кругах продолжительно дивились, когда встречали Солоухина, открыто носившего перстень с изображением царя. И никто не мог понять, отчего партком Московской писательской организации на это никак не реагировал. Других тогда гнали из партии и с работы даже за малейшие скрытые проявления почтения к российскому монархизму. В общем, бравада Солоухина не имела никакого объяснения.
Сам Солоухин только посмеивался. Он продолжал совершать своё дело так, как хотел. Увлечение иконописью в чём-то подсказало ему проект повести «Чёрные доски». Первоначально авторский начальный вариант произведения этой повести литератор возвратил Анатолию Никонову. Но тот после критики, устроенной ему в ЦК коммунистическая партия Советского Союза «за публикацию солоухинских «Писем из Русского музея», вынужден был от «Чёрных досок» отказаться. С подачи Владимира Чивилихина рукопись после этого попала в журнал «Москва». Главный редактор Михаил Алексеев сказал, что готов повесть напечатать, если автор согласится на 153 купюры. Солоухин согласился. Уже в 1975 году за близкие себе «Чёрные доски» сочинитель получил в Польше премию имени Володжимера Петшаки.
Я думаю: одна из сильных вещей Солоухина - повесть «Приговор» (1975). Эта книга - о переживаниях тяжелобольного человека, перед лицом которого замаячила смерть. Писатель не скрывал, что толчок к созданию повести передала его личная история: он тоже хворал раком, но ему повезло, медики в 1973 году сделали удачную операцию и смогли своевременно удалить раковую опухоль.
В середке 1970-х годов Солоухин нашёл родной для себя жанр, которому дал наименование «Камешки на ладони», позволивший ему в необычной форме сформулировать мысли на самые всяческие темы.
Как и многие писатели, Солоухин очень воспрянул в перестройку. Нет, лично он от советской власти особых притеснений ни в жисть не испытывал. Ну да, влепили ему как-то раз выговор по партийной черте за церковные мотивы в некоторых рассказах. Потом ещё как-то пропесочили в журнале «Коммунист». Но на судьбине литератора это на практике никак не отразилось. Солоухин в брежневскую застойную пору успел и Госпремию России получить, и собрание сочинений в четырёх томах выпустить, и почти весь мир объездить. С этой точки зрения у него завсегда всё было очень даже благополучно. Для чего же тогда ему потребовалась перестройка? Вполне возможно, что он планировал на то, подобно как свежая эра подсобит отбояриться от фальши.
Солоухин давно ощущал себя монархистом. Во всяком случае он очень хотел в глазах общественного суждения смотреться монархистом. И как раз в перестройку у него предстали возможности без особого для себя риска значительнее просторно за рубежом печатать вещи, не по-детски критиковавшие не только советских времен власть, но и основополагающих идеологов совдеповского режима. Именно в перестройку беллетрист осмелился вернуть в западную печать близкое себе страницы, обличавшие Ленина. И именно в перестройку он первым из писателей добровольно отказался от квитка члена КПСС.
На рубеже 1980 - 1990-х годов у Солоухина явилась свежеиспеченная репутация. Писатель заявил о себе как убеждённый антисоветчик и обличитель коммунистов. Но я не думаю, что как писатель он от этого стал сильнее.
Лично на меня очень сложное ощущение произвела солоухинская повесть «Солёное озеро», - та, что в 1994 году была напечатала в журнале «Наш современник». Чуть ли не вся держава тогда клеймила Егора Гайдара. Миллионы людей считали, что это именно он развалил великую державу и довёл люд до нищеты. Старшее поколение не понимало, как внучек знаменитого детского писателя Аркадия Гайдара мог докатиться до грабительских реформ. А у Солоухина была родная для себя точка зрения. Он полагал, что яблоко от яблони неблизко не падает и что Аркадий Гайдар в своё время натворил дел ещё похлеще, нежели его внук. Короче, писатель постановил развенчать фигуру детского писателя. Взяв за основу повести хакасский отрезок времени житухе Гайдара, он показал своего героя эдаким зверем, для которого судьбины людей нифига не значили. Насколько Солоухин был справедлив в своей трактовке гайдаровского образа? Я не знаю. Лично меня очень смутил зачин повести. Писатель припомнил одну из своих поездок в Хакасию, во время которой у него "нарисовалась" возможность ознакомиться с документами времён гражданской войны. Солоухин сию минуту дал оценку уникальность и значимость архивных материалов. Но он врубился и другое, что если начнёт участливо заниматься изучением старые папки, то застрянет в Хакасии даже не на месяц, а на годы. И тут ему подвернулся составленный то ли старшеклассницей, то ли первокурсницей обзор архивных документов. Вот этот-то древний реферат и стал главной источниковедческой базой, на основе которой Солоухин в два присеста сочинил свою повесть. Но это же не серьёзный подход к документам. Тогда не надо свою вещь выдавать за документальную книгу, а так и писать, что вниманию читателей предложена всего лишь одна из версий.
Здесь надо отметить, что Солоухин и в период своих прогулок по сельской росе, и в пору собирательства икон, и в эпоху обличения советского режимного регламента вечно страсть сколько и плодотворно занимался художественными переводами. Он, в частности, перевёл «Мой Дагестан» Расула Гамзатова, снова отворил стране якутского стихотворца Алексея Кулаковского, переложил бурятский и киргизский эпосы. Когда писатель всё успевал, неизвестно. И всё-таки, видимо, главной книжкой Солоухина надо считывать драматический роман «Последняя ступень», в котором писатель предложил своё осмысление русской драмы двадцатого века. Эта вещь была вчерне завершена в 1976 году. Если доверять нашему эмигранту Сергею Солдатову, писатель тогда сделал несколько копий. Два экземпляра он отдал московским товарищам и три переправил в Париж, Сан-Франциско и Франкфурт-на-Майне. Со всех людей, кому писатель доверил роман, было взято твёрдое обещание, что без ведома автора они родное для себя экземпляры из рук не выпустят. Однако в начале перестройки кто-то нарушил данное слово и пустил солоухинскую книгу по рукам. В какой-то момент «Последняя ступень» попала к критику Валентину Курбатову. Он, не зная истории создания романа, воспринял эту вещь во многом как отображение жёсткой борьбы разных группировок внутри творческой интеллигенции, которые схлестнулись за лидерство в русском национальном движении. Курбатов тогда строчил известному романисту Александру Борщаговскому: «Прочитал про объединение «Память» и понял, что Солоухин в своей «Последней ступени» именно Дмитрия Васильева "накропал" и проницательными устами одного из священников назвал его в конце провокатором. Невиновными себя чувствуют, а невиновные - они самые безжалостные. Иезуиты и крестоносцы сплошь в белых одеждах хаживали и поэтому кровь лили легко. Если мир и погубят, то именно невиноватые, кто не сам кается, а только других к тому понуждает <...> Весь этот пыл и экстремизм, это палящее запальчивое искание Бога вчерашними до того же запальчивыми атеистами - это потому что всё от безродности, от бездомности, от страстного желания приобрести какую-нибудь духовную крышу». Но «Последняя ступень» рассказывала, само собой разумеется же, не о Васильеве. Просто у Курбатова события, легшие в основу романа, наложились на те публичные истерики, которые в 1986 - 1987 годах слегка ли не любой день устраивал Васильев.
Говорили, как будто Солоухин в своём романе рискнул развенчать фигуру Глазунова, к которому Васильев в серединке 1960-х годов зачастую ходил в клуб «Родина». И Глазунов якобы об этом знал, в свою очередность предприняв все потенциальные меры, чтобы не предположить публикации «Последней ступени» в России.
Где правда, а где ложь, до сих пор неясно. Известно лишь, что в 1990 году Солоухин уступил настойчивым просьбам Владимира Крупина и отнёс рукопись в редакцию журнала «Москва». Но потом, по одной версии, Солоухин испугался мести от тех людей, которые послужили прототипами его героев. По иной же версии, струсил Крупин. Знаю, что в 1993 году Солоухин возвращал рукопись ещё в журнал «Наш современник». Но Станислав Куняев отказался от романа под предлогом якобы его художественной беспомощности. Хотя Леонид Леонов, когда в своё время прочел солоухинскую рукопись, сказал: «Вообще ходит человек по Белокаменной с водородной бомбой в портфеле и делает вид, что там фуфырька коньяку».
Впервые «Последняя ступень» была напечатала в виде отдельной книжки лишь в 1995 году. Но никакого взрыва не случилось. В 1995 году родное среда уже тяжко было чем-либо потрясти.
Умер Солоухин 4 июля 1997 года в Москве. Он был первым, кого Церковь разрешила отпеть в Храме Христа Спасителя, восстановлению которого писатель отдал так непочатый край сил и времени. А предали земле Солоухина, как он и просил, в его родном селе Алепино.