ИЗУМЛЯЕМСЯ ВМЕСТЕ С МАКСИМОМ ЛАВРЕНТЬЕВЫМ
Признаться, я ожидал эту книжку с нетерпением. Вернее, более того, не эту конкретно, потому как интрига с содержанием «П5» (расшифруем наименование на все сто - «Прощальные произведения песенного жанра политических пигмеев Пиндостана») сохранялась до последнего, а попросту новую книгу Виктора Пелевина - писателя не без затей популярного, но и в действительности любимого народом. Некоторые «тайные знаки», казалось, безошибочно указывали на то, что очередному шедевру - быть. Так, например, относительная осечка предыдущего пелевинского романа «Ампир V» напоминала ситуевину со «Священной книжкой оборотня», которой также предшествовал целиком халтурный и провальный план «ДПП (НН)». Обнадёживало даже название серии: «Новый Пелевин». Некогда сам Виктор Олегович выразился в том смысле, что литератор совсем не должен всё время что-то писать, возможно другой раз забрать паузу. В данный раз творческая перерыв была недолгой. Не успели мы отмахнуться от прилипчивых пелевинских вампиров, как им вдогонку примчались, обмазанные зелёной гадостью, нагие девушки из сверхсекретного увеселительного дома для русских олигархов где-то в буквальном смысле слова под Рублёво-Успенским шоссе. Недописанная повесть «Зал поющих кариатид» (почему недописанная - об этом после) представляет собой вольную фантазию на животрепещущую тему, заданную высокими спонсорами масс-медийной тусовки, в которую формально Пелевин, разумеется, не входит: житьё-бытьё новейшей российской элиты. Теперь, как изволите видеть, не только пресловутая Ксюша Собак, т. е., простите, Собчак, огламуривает с телеэкрана домохозяек и офис-менеджеров, но уже и тот, на кого в девяностые годы всерьёз уповала постоянно разлагающаяся интеллигенция, подключился со своей стороны к процессу выхолащивания в нас остатков здравого толка и художественного вкуса. Деградация писателя-интеллектуала Пелевина в чём-то сродни вырождению недосужно пускай и псевдолиберального, но всё-таки достаточно нестандартного канала НТВ в какой-то телевариант желтушной «Экспресс-газеты».
Теперь поговорим о текстах. Уже упоминавшаяся повесть, или же здоровенный рассказ, или элементарно чёрт ведает что под заглавием «Зал поющих кариатид», на самом деле явно, я бы даже сказал, нагло недоработана. После захватывающего зачина с непременным атрибутом каждой крупной пелевинской вещи - упоминанием под любым предлогом Бориса Гребенщикова, когда мы нежданно узнаём, что в отельной обители «Рэдисон-Славянская» вербуют молодёжь для элитного подземного проституирования, нас переносят в малахитовый зал «весёлого дома», где новоявленные домработницы, находящиеся к тому же под действием спецслужбистского психотропного препарата, добываемого из богомолов, страсть сколько часов подряд простаивают без движения на мраморных постаментах в образе античных статуй, "всю дорогу" готовые к пению или к соитию - по желанию VIP-клиента. Рука автора, недосуг превратившая неотёсанного комдива Чапаева в утончённого аристократа и просветлённую личность, кавалера буддийской «Октябрьской звезды», а его раздолбая-ординарца Петьку в возвышенного петербургского поэта-декадента, рисует нам в настоящее время монструозные типажи словно бы бисексуального олигарха Ботвинника, рассусоливающего некую муть про «боевое НЛП», и певицу-проститутку Лену, в воображении которой оживает растворённый у неё в крови богомол-подстрекатель. Изобилующая неоправданными и, вероятно, даже никем не редактировавшимися длиннотами повесть оканчивается как-то нежданно-негаданно - лишением Ботвинника буйной олигархической башки (это проделывает одурманенная проститутка, поддавшись наущению внутреннего богомола). Чтобы лучше постичь сущность моих претензий к Пелевину, представьте себе, что булгаковский роман «Мастер и Маргарита» обрывался бы на сцене «Варьете», в тот момент, когда прохвост Бегемот отрывает башку несчастному конферансье Жоржу Бенгальскому.
Четыре последующих очерка в книжке (как и «ДПП (НН)», «П5» для надобного размера тоже «разогнана» с помощью нескольких небольших новелл) написаны тоже на скорую руку. Но ежели «Кормление крокодила Хуфу» ещё претендует на художественность (маловразумительная история о французском фокуснике, отправившем наглых «руссо-туристо» в параллельный мир - на съедение инфернальному крокодилу), то уже «Некромент» и «Пространство Фридмана» - всего только псевдоэссе, в - тех, что автор столь точь-в-точь повторяет специфические приёмы скандальной отечественной журналистики, что поневоле задаёшься вопросом: «А чем, позвольте, сиё лучше подлинных чернушных статеек в каком-нибудь «Мире новостей»?» Несколько особняком выглядит краткий опус «Ассасин», или, в соответствии авторскому определению, «суфийская легенда». Никакой древней легендой тут, пожалуй, не пахнет, а немудрёно рассказывается вымышленная история на модную ныне тему пресловутого исламского терроризма - о духовном преображении юного убийцы-смертника. Здесь ненадолго «выглядывает» старый Пелевин - мастер сюжета с двойным дном. Но и данная вещь, по первому впечатлению, не дописана, не сведена к какой-либо внятной мысли. Вместо изящной концовки - естественного следствия глубокой проработки сюжета - «легенду» завершают наскоро слепленные и ничего, в сущности, не объясняющие «комментарии».
Конечно, порой ещё в тихом омуте «Прощальных произведений песенного жанра политических пигмеев Пиндостана» взбрыкивают чертенята абсурдного пелевинского юмора, но над всем этим повисает сумеречная успокоенность и буржуазно-снобистская удовлетворённость текущим моментом жизни, не исключает возможность быть, благоприятно действующая на кишечник обожравшегося «чтивом» обывателя, но угрожающая смертельной угрозой писателю, потому что его своя карма всё значительнее отягчается предательством по отношению к тем, кто ждёт от нынешней литературы не оплаченного жонглирования брендами, а ответа на предельные "непонятности" бытия.
Виктор Пелевин. Прощальные песенки политических пигмеев Пиндостана (П5). - М.: ЭКСМО, 2008. - 288 с. - (Серия: «Новый Пелевин»)
Те, кому доводилось, аналогично булгаковскому Мастеру, перенести своё писательское творение на свет божий из творческого подвала, знают: Латунские, Лавровичи и Берлиозы (вернее, их реально работающие «потомки») живы - они жируют на писательских дачах, оспаривают приятель у товарища литфондовские копейки и местечко под очередным всенародно избранным «солнцем». Сквозь густо сбившуюся тьму прохвостов пробиться к читателю порой так же трудно, как через табун неспешно идущих баранов. Сегодня речь о том, кто всё же сумел осилить непотребный поток текущей литературы.
Познавший в процессе творчества не только моменты озарений и упоённой работы, но и месяцы, а то и годы практически абсолютного молчания и застоя, Сергей Овчинников не вечно и не во всём ровен. В лучших своих вещах он выступает продолжателем великой нравственной традиции в русской литературе. Например, в изумительном очерке «Чернец», первейший герой которого пёс, с таковой вот нарочито монашеской кличкой, день за днём угасающий от рака, проистекает любопытный разговорчик между хозяевами собаки.
«- Разве ветеринар не говорил, что усыпить можно. Ну кому нужны таковые мучения? Ему задремать - данное награда, дар Божий! Он же извёлся весь!»
И тут неожиданно в предсказуемо развёртывающееся повествование врывается звук совести.
«Мужчина знал, что не сделает невозвратного. Дело не в том, что Чернец - не просто собака, а член семейки и целая пора на их веку. Но существуют другие резоны. Пусть права суеверная жена, и жизненность - впрямь Божий дар. Тогда никто не вправе посягать на неё, предуготовлять её сроки и меру ответственности за принудительную смерть. Поэтому нехай живое живёт, в то время как ему живётся (Курсив мой. - М.Л.)».
Наверное, в этом содержится касательство к житухи и самого Сергея Овчинникова. Писатель отнюдь не стремится к тому, чтобы его герои развили в вымышленном мире детские комплексы своего автора, а наоборот, гармонизирует окружающее, воздействуя на него всё ещё довольно эффективными методами, заключёнными в искусстве слова. Персонажей книжки отличают те качества, - те, что присущи ранее всего русскому человеку - своеобразный задушевный строй, я бы даже заявил - вселенское ощущение справедливости и уязвимая совесть, скрытая под изнурённой личиной обыденности. Таковы хлопчик Юра из рассказика «Небо» и фотограф Викентий из «Машки. Маши. Машеньки», таковы же собственник Чернеца и рассказчик в «Поэтессе», пытающийся хоть чем-то пособить талантливой, но полусумасшедшей девчонке и остро переживающий свою неудачу. Таков и Олег из рассказа «Котёнок», почему-то считающий своим долгом спасти замерзающее на дереве животное. И Дмитрий Савельевич из рассказа «Бегун», миролюбиво проучивший хулиганов-подростков. И Вершилов («Пять леди Владимира Вершилова»), думается, нашедший всё-таки своё ощущение счастья где-то неблизко от Москвы. В финале концов даже полубезумный изобретатель Игорь Карев из рассказа «Похититель секунд» - таков или без малого таков...
Композиционно сборник разделён на две части - назовём их «реалистическая» и «фантастическая». Каждый могёт выбрать, что ему куда более по вкусу. А я скажу лишь следующее: если в реализме автора порой проглядывает метафизика, то в его «мистических» очерках элементы потустороннего играют вдалеке не только подсобную роль. Взаимодополнение и взаимопроникновение двух художественных реальностей, двух бытийных планов, а ещё нисколько не наивная романтика, специфичная для многих героев и сюжетов, - пожалуй, основное различие прозы Сергея Овчинникова в «одномерной» и эстетически сниженной массе теперешней прозопродукции. Это и заставляет меня направить на его рассказы внимание тех читателей, для которых гоголевская традиция, идущая через Вагинова и Булгакова, ещё кое-что да значит.
Сергей Овчинников. Иллюзионист: Рассказы. - М.: ЛУч, 2008. - 272 с.
Опубликовано: 27 ноября 2008