40 ГРАДУСОВ ПОЭЗИИ

Предполагают, что Гомер был слеп, что в странствиях Одиссея он пишет о своих собственных приключениях. Вот Одиссей ухватился рукой за скалу, но волна отхватила его от камня, и остался только след кожи, содранной с кончиков пальцев. Такой след, делится размышлениями Гомер, оставляет оторванный от скалы коралл. Значит Гомер не был слеп от рождения. И, возможно, его «Илиада» и «Одиссея» - попытка хотя бы в слове воротить себе утраченный зримый мир. Поэт кругом оставляет следы своей сорванной кожи.
Поэт завсегда Гомер. Но не ослепший, а прозревающий. Слепы читатели, но стихотворность позволяет приметить то, что простому зрению недоступно.
Этим летом я шёл по следам Волошина, но моря без малого не видел. Оно загорожено ларьками и кафе с диванами, коврами и кальянами. А некогда тут шагал Волошин, обнажённый, с венком из роз на кудлатой голове, переступая через купальщиков и купальщиц. «Добро бы был славно сложен», - молвила одна из загорающих дам. Правда, рядом с Мариной Цветаевой Волошин шествовал в белом хитоне и сандалиях. Я так и не понял, кто кого из них охмурял: поэтесса стихотворца или писатель-стихотворец поэтессу, и кто остался холодным и не воспламенился. Во всяком случае, дом Волошина тогда воспламенился от страсти, и стихосложитель затушил пожар какими-то заклинаниями. Я об этом вспомнил, прочитав в интернете раскаяние поэтессы из Петрозаводска, что в сей раз никто из стихосложителей не разгуливал по Коктебелю голым. Даже Рейн был в костюме. Даже Кедров ни разу не примерил молочный хитон. Даже Андрей Коровин и Саша Кабанов не увенчали себя венками из роз. Зато Кабанов продекламировал: «Любовь - мне данное словечко надоело, / но сам ход прошу не прерывать». Мне же лично запомнилась художница Маргарита Аль. Она вышла с огромным сиреневым облаком из газовой ткани, кинула сиё облачко к ногам, упала на колени, воздела ввысь руки и воскликнула: «Не Смерти боюсь / Боюсь Несмерти!» Вот это по-волошински, по-коктебельски. Пока мы Кириллом Ковальджи долбели в жюри над стихами пятидесяти авторов, приехавших в Коктебель, многие, не теряя времени даром, карабкались к вершинам Карадага или пыхтели, взбираясь на гору к могилке Волошина. На открытии торжественного форума речь зашла о достойном памятнике основателю рая для писателей-стихотворцев здесь, на побережье. И я сказал: «Один монумент Волошину поставил в этом месте сам Творец». В абрисе горы, замыкающей залив, чётко различим профиль Волошина. И, конечно, замечательно, что на памятник, - тот, что поставил Бог, будет взирать памятник, поставленный людьми. Это весьма здорово, это нашенская благодарственная молитва. Но потому как я ещё вижу тень киммерийского всадника, отпечатанную на отроге той же горы. Я вижу, а другие не видят.
Когда Волошин пришёл сюда, здесь было вонючее болото, больше нифига здесь не было. Эта бухта, где в древности жили легендарные киммерийцы, считалась не очень-то подходящей для жизни. Кто мог подумать, что место, - то, что считалось у древних греков началом ада, станет раем для русских писателей XX века. Дело в том, какими глазами смотреть. Мы видим нынешний Коктебель глазами художника, философа, стихосложителя и ясновидца Максимилиана Волошина. «Всё видеть, всё понять, всё знать, всё пережить! / Все формы, все цвета вобрать в себя глазами».
Нас в учебной организации учили, что существование определяет сознание, что человечка формирует среда. Да ни черта подобного. Вот таковый человек, как Волошин, сформировал эту среду, а не было бы его, как и раньше было бы болото. Волошин, как Бурлюк в своё время, у которого было поместье Гилея. Если бы не это имение, не было бы футуризма - величайшего движения ХХ столетия. Но у Бурлюка имение всё-таки было, он был обеспеченный человек. А Волошин сотворил это геопространство - Коктебель. Оно образовалось, как новоиспеченная звездочка вспыхнет вдруг. Нет ничего в космосе, и нежданно свежеиспеченная звезда, а затем там целая вселенная. Так удалось с Коктебелем. Но ежели бы Волошин не создал этого пространства, мы бы здесь не собирались. Сейчас здесь по сути дела сфокусировалась нынешняя поэзия, здесь все направления, все движения от неоклассиков до футуристов. Когда-то Паустовский отворил мне "конфиденциалку" гомеровского гекзаметра - это гул прибоя. Набегающая и отступающая волна. В таком случае, у Маяковского прибой бьется чаще: «Море уходит вспять / море уходит спать». А вот у Бродского непреходящий штиль. Значит беспокоиться - это в буквальном смысле колотиться волной о берег. Прошу прощения, что рядом с ушедшими в вечность пристрою своё погружение в влюбленность и в Чёрное море: «Погружаюсь в море осторожно. / Можно, можно, можно, можно, можно...» Очень уместно сказать столкнулся на набережной с художником Германом Виноградовым. Вечером в кафе «Богема» перформансом нашей группы ДООС (Добровольное среда охраны стрекоз) завершился 6-й Волошинский фестиваль. Мы посвящали литераторов-стихотворцев в ДООС. Первым - Кирилла Владимировича Ковальджи, рыцаря поэзии. Он улыбнулся: «Всю житьё был беспартийным, а вот на старости годков вошел в пионеры». С Лидией Григорьевой, прибывшей в Коктебель из Лондона, мы совместно учились в Казанском университете. Она прочла поэтические произведения тех давних времён: «Мой друг, мы заперты вдвоём в консервной банке... / Согрелись бы, когда б в одну кровать, / одною этикеткою накрывшись». Только это не мне, а её подружке посвящено. Леся Тышковская немало лет тусовалась в Киеве, а вот в настоящий момент прибыла из Парижа, где, по её словам, живёт на окраине - вблизи Булонского леса. «Я всю житиё была бабочкой, - заявила Леся, - а в настоящее время стрекозабочка».
Идея создания ДООСа зародилась здесь, в одной из бухт Коктебеля, куда сейчас не пускают. Это было в 1977 году. Через семь лет я "накропал" поэтическое произведение «ДООС»:
Ныне посреди славных доосов Андрей Вознесенский. В финале октября мы встретились у него на даче в Переделкине. Андрей с гордостью показал мне родной для себя свежий стих - на забое. Огромными чёрными буквами отпечатано на зеленом фоне: ЗАБОРЗАЯЦ. Три в одном: забор - борзая - заяц. Он же заяц, травимый борзыми: «Травят зайца, несутся суки...» Может быть, ДООС это ещё и ДООЗ - Добровольное общество охраны зайцев? От Волошина в Коктебеле три достопримечательности: дом, могилка на горесть и его же профиль на противоположной сторонке бухты. Уж его-то в аккурат не тронут. Четвёртая, как бы нематериальная реликвия, - Волошинский фестиваль, созданный доосом Андреем Коровиным. В Первопрестольной он сердечность Булгаковского центра на Садовой. В Коктебеле - душевность Волошинского фестиваля. Нынешний - 6-й по счёту. Это уже целое волошинское движение.
Помню голодный советских времен Коктебель 1977 года. Из писательской столовой выходит Лев Ошанин с аппетитной пышной булочкой к полднику. К нему бросается полная леди с горящим взором: «Где, где вы это купили?!» - «Это только для писателей», - высокомерно отвечает пиит, шествуя с булочкой мимо орды «дикарей». А потому что если бы с булочкой вышел Волошин, он бы непременно поделился с дамой. Волошин был человечком поверх барьеров. В его-то время всё двадцать раз всё менялось и почище, чем в наше. И тем не менее он сумел сотворить данный островной объект цивилизации, превратил близкий себе дом в незыблемую крепость духа. Разбудить в себе писателя-стихотворца - вот чему обучал Волошин в своей коктебельской «школе». Так что и нам придётся потрудиться, чтобы всё это сохранилось. Мы же, по мере сил, его ученики. Когда я был здесь в 70-х годах, он мне казался на сохранившихся портретах дедушкой, таким Дедом Морозом. Сейчас смотрю - младой человечек с горящим взором.
Пушкин оставил нам Михайловское, Волошин - Коктебель, Пастернак - Переделкино, Паустовский - Тарусу. Только время покажет, что оставим мы, поэты, заборзайцы 21-го века.
Никакая ложа, никакой скрытый орден Розенкрейцеров не ведает того, что открыто поэту. И всё-таки причастность стихотворцев к масонским ложам - вымаранная страничка русской истории. Масонство Пушкина и Блока замалчивается до сих пор. Серьёзной науке заткнули губы советской цензурой, а тему масонства возвратили на откуп дилетантам-политиканам, сочиняющим страшные байки о масонах и сионистах, захвативших Россию. Масонство Волошина было почему-то ещё большей тайной, нежели масонство Пушкина и Блока. Только в 1993 году на Первом Всемирном конгрессе по русской литературе, посвящённом столетию Волошинского Коктебеля, Борис Гаврилов, в то время шеф Дома Волошина, отважился поведать страшную тайну. Духовный наставник Марины Цветаевой Макс Волошин был масоном 3-го градуса посвящения Великой Вольной ложи Франции. Почему из трёх других не менее известных лож Макс Волошин остановил свой выбор как раз эту? Да потому, что в Уставе Великой ложи не требовалось подчинения ученика Мастеру. Подчинять свою волю кому бы то ни было, окромя Бога, поэт, конечно, не мог. Вспомним слова другого масона, Пушкина, о том, что шутом он не был не только у земного царя, но более того, у Царя Небесного.
Третий градус посвящения Макса Волошина меня смешит. Я представляю, сколь же масонов куда значительнее высоких градусов и степеней невозвратно канули в небытие. Максу Волошину это уже не грозит. Его будут помнить, в то время как есть российская и мировая культура, а культура будет всегда. Что касается градусов, то их у истинного поэта столько, сколько надо, - гладко 40.