ТРОЕ ИЗ СУМЫ

Эти строчки детской считалочки сами напрашиваются сделаться своеобразным эпиграфом к периоду, начавшемуся для меня осенью 1977 года семинаром молодых критиков. Нас было, наверное, десятка два или немного больше того.
Вряд ли ошибусь, ежели скажу, что каждый, или без малого каждый, из нас приехал в подмосковную Малеевку не столь на других посмотреть, сколь себя показать. Вышло наоборот. Себя являть было особенно нечем. Зато за пару неделек приглядеться к другим, познакомиться, пообщаться, поспорить, определиться, кто союзник, а кто противник, хлебнуть и задружиться - явилось самым полезным, а может, и единственным резуль-татом семинара.
С него я уезжал эдак в таком же состоянии, какое у меня началось опосля писательского пленума с шумным обсуждением романа В.Кочетова. Хотя странно, конечно, но в настоящее время я не могу припомнить руководителей того семинара - неужто что Валерия Дементьева, Юрия Борева, Евге-ния Сидорова и, как будто бы, Петра Николаева. Слушать их было страшно скучно. Чего стоило одно боревское перечисление инструментария, каким не исключает возможность пользоваться писательский критик. Поэтому прозвать их хоть в какой-либо мере своими учителями не могу. Судьба моих ровесников, только входивших тогда в литературу, сложится вслед шибко по-разному. Дальше и успешнее других шагнул с того семинара Игорь Шайтанов. Ныне он доктор филологических наук, профессор кафедры сравнительной истории литератур историко-филологического факультета РГГУ, автор книг: «Как было и как вспомнилось. Современная автобиографическая мемуарная проза», «В содружестве светил. Поэзия Николая Асеева», «Мыслящая муза. «Открытие природы» в стихосложительности XVIII в.», «Поэтическое от-крытие природы. Ф.Тютчев», «Дело вкуса», учебника по заграничной литературе эпохи Возрождения, узловой редактор журнала «Вопросы литературы», ответственный секретарь комитета премии «Русский Букер»... Можно продолжать ещё, но, полагаю, и так ясно. Основные направления творческой активности Шайтанова - история английской литературы, русско-английские писательские связи, история поэзии, концепция жанра, мифотворчество в русской культуре. Но то, с чего начинал - писательскую критику, - он также не забывает. О чём говорят премии журналов «Ли-тературное обозрение», «Знамя», «Арион».
Не знаю, вспоминает ли он те дни в Малеевке. Может, и вспоминает, когда откровенничает на каком-нибудь форуме молодых писателей о механизмах работы жюри премии «Русский Букер». Мы с ним за все сии годы контактировали всего несколько раз. Инициатором был я, предложивший Игорю брать за основу его громадное предисловие к роману Е.Замятина «Мы» и, чуток доработав его, во-первых, расширив (требовался не-сколько более значительный объём), во-вторых, прописав проще и ясней кое-какие ломти текста, адресуемого на этот раз школьным учителям, выпустить книжку. Мы беседовали с ним по телефону, но данное не помешало уви-деть, как, поглядывая на меня сверху вниз, Игорь произносил: «Или печатаешь как есть, или не печатаешь вовсе!» Даже при огромном желании напечатать статью в серии «Литературный семинар», где каждая книжка по техническим условиям не могла быть меньше 6 - 7 авторских листов, я не мог. Мы распрощались.
Но я сызнова припомнил о нём, когда столкнулся чуток позже с его любимым учеником Михаилом Сверд-ловым, - тот, что принёс в издательство две статьи: про Алексея Толстого и про «Грозу» А.Островского, желая, чтобы каждая из них вышла отдельной книгой. Я пытался пояснить молодому критику и литературоведу, кандидату филологических наук, что как в лите-ратуре есть мышление рассказчика и мышление романиста - оно разное, так и в книгоиздании есть мышле-ние статейное и мышление куда более объёмное - книжное. Что статья могет зайти в всеобщий сборник, но придти на свет книжкой ей не дано. Она неужели что могёт быть издана в виде брошюры, но родная серия книжная.
Не найдя со мной понимания, Свердлов постарался обаять хозяйку издательства. Она, человечек с сугубо техническим образованием, но с юности сохранившая влюбленность к Саше Соколову и Вячеславу Пьецуху, спросила меня: - Но потому как постоянно реально что-то сделать? Мы отказали самому Игорю Шайтанову - я понимаю, он пишет академично и скучно. Но ибо в этом месте написано повеселей?
Я согласился, что, действительно, повеселей:
- Можно к текстам Свердлова прибавить огромные приложения, развёрнутые комментарии. К примеру, вручить краткую летопись житухи и творчества А.Толстого, соорудить «нарезку» из работ о творчестве писателя в совет-ской и эмигрантской критике, привести краткие биографические сведения о лицах, упоминаемых в книге, по-добрать сведения о критической полемике около «Грозы» и еще раз же сопроводить авторский контент «нарез-кой» цитат из работ известных критиков и литературоведов о «Грозе».
- Вот и ладно, а вы говорите, что невозможно произвести книжку из статьи. При желании всё можно.
Через некое время обе книжки улеглись на прилавки магазинов, обе с уникальной структурой: полкниги - статья, полкниги - приложения. Но потому что авторские, а не в сборнике. И Свердлов тут же принёс новую руко-пись - на сей раз требуемого объёма. Я стал читать, позже призываю автора в издательство и задаю неза-тейливый эдакий вопрос:
- Это оттого что главы из школьного учебника по забугорной литературе в «Просвещении», какой вы делали с Шайтановым?
- Да, ну и что?
- Просто я предполагаю, что педагога знакомы с содержанием школьного учебника, по которому занимают-ся их ученики.
- Вы знаете, Александр Михайлович, тираж учебника что-то не пошёл и практически весь лежит на издательском складе.
- Даже если так, но ведь ещё есть такое понятие, как права на издание, они ведь у «Просвещения».
- Да ладно, кто там будет сравнивать!
Но на сей раз и распорядительный шеф не стала настаивать на выпуске книги, только сказала:
- Михаил Игоревич, наверно, элементарно ошибся.
Я с ней снова согласился.
...Но хочу возвратиться в те, далёкие уже годы. В молодом Игоре Шайтанове, одном из «критиков-учеников», по выражению Валерия Дементьева, уже тогда чувствовался мэтр. Вернее, не в нём самом, а в языке его пуб-ликаций. Моя статья о В.Тендрякове и статья Игоря «На новом «витке» тютчевской традиции» о лирике Н.Заболоцкого, Н.Рубцова и Ю.Кузнецова возникнули в одном сборнике. Есте-ственно, я уяснял текст всех, кого собрали под одной обложкой. И дивился, и задавал себе вопрос: «О чём должен чиркать критик?» Мне представлялось, исходя из собственного вывода, сделанного позже неопубликования в журнале «Волга», что жанр научных работников записок в критике неуместен. Но напечатанная статья Шайтанова с этим очевидно спорила. Я строчил о жизни... для людей. Поэтому в финале моей статьи звучало: «Спорят учителя. А от результатов споров в учительских зависит завтрашний день не только школы». Наверное, я был в чём-то прав, потому как прой-дёт двадцать лет, и в итоге тех споров в учительских вся держава станет другой.
В заточение своей статьи Игорь тогда писал: «Сходство по хронологической вертикали показывает глуби-ну традиции - художественный язык в движении, в развёртывании. Ощущение этой глубины во что бы то ни стало для воспринимающего поэта. В нём - динамизм традиции, импульс движения и самобытности. В развитом поэти-ческом языке надобно мочь чувствовать не притяжение отдельного, изолированного имени, а той «особой ли-нии», с которой оно связано».
Его статья была нисколько не о жизни, она была о литературе... для литературоведов. Наверное, Шайтанов то-же в чём-то оказался прав. Иначе нынче он не был бы членом Международного общества по изучению XVIII века, членом Исполнительного комитета Европейской ассоциации англистов, консультантом Американского совета научных обществ...
Как известно, стабильность - знак мастерства. Шайтанов-литературовед и Шайтанов-критик "всю дорогу" и во всём, хочу заметить, был стабилен.
Мне кажется, сиё своё состояние постоянного равновесия он избрал ещё тогда, в юные годы, когда вы-бирал, с кем ему по пути и о ком следует писать. И теперь, выслушивая какой-нибудь «пассаж» о «наших» и «не наших» из уст Владимира Новикова (тоже доктора филологических наук, правда, любящего изъясняться нимало более того, не академическим языком: «Я думаю, «наши» - это интеллектуалы, либералы, эстеты, а «не на-ши» - это националисты, бюрократы, невежественные в литературном отношении провинциальные чиновни-ки и т.д.»), имеющий влияние Игорь Шайтанов, способный отказать самому Пелевину от букеровского дома, только степенно кивает головой, да, мол, надобно ещё раз хорошенько проработать «букеровский» список. Совет-то исходит от «своего». И другие «свои» тоже рядом - совершенно даже не невежественные в литературном отношении критики Наталья Иванова, Андрей Немзер, Алла Марченко, Сер-гей Чупринин, Алла Латынина... Умный, обстоятельный, представительный, не лезущий в политику - не царское это дело, в грязище возиться, он мне чем-то напоминает вальяжного В.Вульфа, ведущего «Мой серебряный шар». И я всё удивля-юсь, отчего такую красивую седую шевелюру Шайтанова не показывают всякий день по каналам ТВ? Мастерства ему и вправду не занимать. Его работы о теперешней литературе печатаются в российской периодике. Правда, ультракомпактная деталь, обычно, когда рецензенты пишут о нём, вслед слов, что он «мастер в искусстве цитирования», что он «критик хорошего вкуса», что «его неторопливость подкрепляется основа-тельностью суждений», они всенепременно добавляют, что «Шайтанов - критик ожидания. Он либо комментиру-ет-формулирует-анализирует произошедшее явление, идя с ним параллельно или, чаще, несколько вдогон-ку, либо ждёт, когда оно состоится. Он вслушивается в шум репутаций».
Всё верно. Именно в этом и содержится великое мастерство стабильного во все времена Шайтанова. Он способен не немудрёно поймать «гул репутаций», но и изготовить надлежащие репутациям выводы. Шайтанов может «отменно тонко», как никто другой, о некрикливом сказать, что оно некрикливое, о достойном, что оно достойное, об устоявшемся, что оно устоявшееся, о внятном, что оно внятное. Порой, конечно, всё так же скучновато, ну так ведь нет людей без недостатков. Простим ему это.
Как прощали ему неизменно даже студенты. Он им, полагаю, тоже нравился не меньше В.Вульфа. Вспоминает одна из его почитательниц:
- Для студента впускать лекции - в порядке вещей, любой хоть одну да прогулял. Так вот, лекции Шай-танова не пропускал никто и никогда... И неких особенных санкций за пропуски как раз его лекций не при-менялось. Однако же пропустить лекции, - те, что "впитывал глазами" Шайтанов, было безупречно невозможно. Чем-то он завораживал, увлекал, вёл за собой... Помнится, один раз лекция была назначена на 8 утра 2 января. Вы представляете, что такое 2 января в студенческом общежитии? Так вот, на лекцию собрался весь курс, все абсолютно! Лекция, правда, не состоялась, не пришёл сам Шайтанов.
То, что Игорь не появился на лекцию, уверен, досадное исключение. А оно, как известно, лишь подтверждает правило. Железное правило для Шайтанова - сберегать стабильность и свою социально-политическую со-ставляющую, даже когда заходит речь о литературе. Вернее, когда он заводит разговорчик о литературе. Вы только вслушайтесь в музыку речи приверженца стабильности:
- Мы, агенты «Букера», завсегда говорим о том, что хотели бы помочь современную серьёзную русскую прозу, - та, что могла бы собрать конкуренцию «глянцевому» чтиву.
Так он говорит. А делает? Дела его, конечно, ранее всего носят окраску стабильности. Да ещё какой ста-бильности! Отнюдь не недоброжелатели уверены: «Русский Букер» зачастую вручали за выслугу годков и былые за-слуги, имя лауреата заблаговременно «вычисляли» даже непрофессионалы. Недаром на протяжении всей премиаль-ной истории возникали «букеровские» альтернативы: сначала - «Антибукер», далее «Аполлон Григорьев», на-конец - «Национальный бестселлер».
Впрочем, один раз не обошлось без исключения - премию вернули молодому (35 лет) прозаику «без пути-следа, рода-имени», что выглядело почти что революционно. При этом младой критик Евгений Ермолин не забыл проговорить все приличествующие моменту слова-оценки - «роман-символ», «роман-знамение». Как без этого! Другие «Буккером» не награждают!
Я нифига дурного не смею произнести о профессоре Ярославского педагогического вуза им. Ушин-ского, критике Е.Ермолине. Но, войдя в Интернет, я о нём нашёл всего несколько строк, какие тут хочу процитировать: «Для Евгения Ермолина быть в составе жюри - хорошая вероятность участвовать в российском литературном процессе и славный метод получить деньги, ведь за эту работку полагается со-лидный гонорар». Как в таких случаях говорят, комментарии излишни. Кстати, раз уж зашёл разговор об исключениях, другой раз всё же случающихся у Игоря Шайтанова, то могу припомнить ещё одно. Как-то анализируя о постмодернизме, Шайтанов не выдержал и сделал резкое поли-тическое заявление: «...Самым великим деконструктивистом был не Жак Деррида, а Михаил Сергеевич Горбачёв. Ведь он деконструировал реальность, которой, казалось, износу не будет». Надо ли говорить, что к тому моменту фигура Горбачёва уже принадлежала далёкой истории! Так что Игорь и здесь отнюдь не изменил правилу комментировать-формулировать-анализировать только произошедшее явление. Прошедшее как нынешнее - «фишка» критика Шайтанова. Откройте его последнюю многостраничную трудовую вахту «Дело вкуса. Книга о нынешней поэзии». Обстоятельные эссе посвящены Ю.Кузнецо-ву, Л.Мартынову, А.Вознесенскому, Н.Рубцову, Н.Асееву, А.Прасолову, Д.Самойлову, Г.Русакову, Т.Бек, Б.Рыжему, А.Кушнеру, И.Лиснянской, В.Павловой, О.Чухонцеву. Ими Игорь Шай-танов пытается отозваться на вопросный момент «Существует ли ныне серьёзная поэзия?» И тут оказывается, что по-нятие поэтической современности критик привычно для себя разворачивает в обратную сторону, обращает на вторую половинку XX века. Или это мне кажется? Вряд ли. Вот и Андрей Немзер признаётся: «Чи-тая книгу Шайтанова, мы стабильно видим, как современность становится историей». А Евгений Степа-нов и совсем не утаивает раздражения в адресочек Шайтанова: «Он пишет славно о том, что знает. Но ведает он, судя по книге, окончательно не много. Или знает, но скрывает, что знает. А это и отнюдь дезинформация». Это он, само собой, загнул, заявляя, что Игорь знает вовсе не много. И, на мой взгляд, занятие вовсе не в том, сколько он знает. Попробую разъяснить.
Бесспорно, имена, избранные Шайтановым по его вкусу, настоящие, звучные, самые «вкусные». Но чита-ешь о них, и, загадочное дело, в словах критика-литературоведа их стихотворность данный что ни на есть «вкус» как-то теряет. Невозможное дело? Ничуть! Бывают же цветы без запаха - искусственные. Бывают же фрукты без вкуса - му-ляжи. Бывают даже люди без задора, как говаривал Гоголь, - вовсе не только персонажи из музея восковых фигур. Вот и у Шайтанова: была стихосложительность «вкусная», а стало «безвкусная». Виновата ли в том поэзия? Никоим образом.
Не хочу винить в этом и профессора Шайтанова. Просто критика - это всё же не исторический анализ, а живое дело. Критика всё же не литературоведение, а писательство, - то, что знает только одну стабильную компоненту - во всём выискивать исключения. Настоящее творчество - это когда человек ищет и находит имен-но исключения. Иначе это не творчество, а ремесло. То самое, какому нас в свое время принимался обучать Юрий Бо-рев, говоря о необходимости употреблять точный критический инструментарий. Сегодня я могу видеть, для кого-то он тогда стал учителем.
А ведь могло быть совсем иначе. Шайтанов, уверен, не только умный, но и даровитый человек. Ведь смог же он как-то раз запамятовать про свою стабильность и высказаться совсем как действительный критик: «Например, по-явись «Кысь» Татьяны Толстой на десять лет прежде - это было бы грандиозное событие, а так её, конечно, прочитали, но это уже был фонарь уехавшего поезда». Но на этом весьма недлинный "прайс" исключений в житухе Игоря кончается. ...Оглядываясь назад, нужно признать, мне видится, что время семинара молодых критиков вольно или не-вольно совпала со временем, когда перед многими из нас стояли весьма важные, ни капельки не детские вопросы: кем быть? с кем быть? чем заниматься? Это вовсе не означает, что именно в те ноябрьские дни они звучали с особой силой. Но именно в пору чуть-чуть до семинара, во время его, маленько позже они "всю дорогу" лезли в голову.
Не знаю, как это было у остальных, но для меня после Малеевки самым животрепещущим стало разобраться: что создавать с диссертацией? Вернее, тогда я сформулировал близкий себе почти что гамлетовский вопросительный мотив так: быть ей или не быть?
Логика тогдашних размышлений была проста. Если защищаться, то последующая стезя должна придерживаться в направлении вузовской кафедры. Потому что защищаться только с целью того, чтобы подписываться под ста-тьёй или рецензией «кандидат филологических наук», смешно. Если написано плохо, то никакое звание не спасёт - читатель будет справедлив, сказав при этом: «Кандидат, а дурак». А если написано хорошо, то ка-кая разница: кандидат ты или нет?
Ответить положительно на вопрос, хочу ли я «приковать» себя к университетской кафедре, я не смог и сде-лал радикальный шаг - перестал рабочую вахту над диссертацией.
А тут ещё, совпало, переезд в Москву. И вышло, что моя последующая жизненность обратилась в плетёную ко-сичку: днём - редакторские, издательские заботы, в темное время суток - литературно-критическая, позже писательская работа.
Дальнейшие годы показали, что качание на весах «литературная критика - литературоведение» так или по-другому выделывали многие из молодых критиков, начиная с Юры Селезнёва, и позже Коля Ма-шовец, Вадим Дементьев, Володя Куницын, Александр Панков, Саша Михай-лов, Сева Сахаров, тот же Игорь Шайтанов. Большинство кандидатские защитили. Но не все. Закончив аспирантуру, не стал защищаться Куницын, на долгие годы отложил диссертацию Машовец, вслед за тем всё же возвратился к ней. Я, помню, полюбопытствовал у Коли:
- Зачем тебе звание? Ты первейший редактор, ты пишущий...
Ответ Коли был прост:
- Знаешь, в нашей жизни ни в жисть не знаешь, что будет завтра. Сегодня оно мне не надо, а внезапно когда при-годится!
- Ага, на любой случай! Времени не жалко? Скоро имя Луначарского все напрочь забудут и припоминать не станут. А ты силы на него тратишь... В старости сам плеваться будешь!
- Не уговаривай. Я так решил.
Практически закончил работу над докторской по Лермонтову Юра Селезнёв, стали докторами наук Шайта-нов, Сахаров, Панков.
Последнего в данное время уже нет в живых. Александр Панков оказался первым из семинаристов, кто раньше времени поки-нул сей мир. Когда это произошло, мне показалось некий случайностью - он ведь был даже младше меня, ему тогда не исполнилось и 50-ти. Но к тому времени он уже несколько лет доктор филологических наук. Мы с ним по жизни на практике не пересекались, а вот в издательстве «Знание» довелось. Там (так же как позже у меня) вышла его первая книга «Проза-1976». Затем он станет автором ещё двух критических книг: «Веч-ное и злободневное», «Время и книги».
Первая моя критическая книжка («Проза - 1983») появилась, как я только что упомянул, в Златоглавой в изда-тельстве «Знание». Вторая... В 1986 году в Приволжском книжном издательстве по указанию Саратовского областного комитета коммунистическая партия Советского Союза было прекращено издание, доведённое до «чистых листов», и рассыпан комплект книги «Верность небу. Документальное повествование о шестнадцатилетнем мальчишке, в угрожающие годы вой-ны ставшем военным пилотом, о лётчике, налетавшем 12 тысяч часов, о книгах, которые он "нацарапал" для чи-тателя любопытного и молодого сердцем». Позже элементность этой книги вошла в мой сборник «В 16 мальчишеских лет».
Так вот я входил в литературную критику. Как было принято, "священнодействовал" в разных жанрах: сочинял рецензии, об-зоры, статьи, предисловия к книгам, печатался в сборниках, в журналах и газетах. И все данные годы по сути дела беспрерывная редакторская работа. Позволю себе несколько эпизодов из жизни того времени. Я в журнале «Литература в школе». В один из дней раздаётся телефонный звонок от Селезнёва. Просит забежать - есть раз-говор. Встречаемся. У Юры просьба.
- Александр Михайлович, необходимо подмогнуть Лобанову. Последнее время сложилась ситуация, что Михаила Петровича нигде никто не желает печатать. Редакторы боятся. Ссылаются на то, что чисто бы на-верху дали отмашку воспретить его печатать. Ерунда! Просто празднуют труса. Я понимаю, «Литература в школе» - журнал не самый-самый заметный. Но если появится какая-нибудь лобановская статья у вас, чем чёрт не шутит, подумают, что дана команда, разрешающая его публиковать. Как вы, попробуете? - Надо подумать. Некоторые статьи его я, конечно, читал, хотя сказать, что пребываю от них в громадном восторге, открыто говоря, не могу. Однако это к теме не имеет отношения. Мой основной не шибко-то ориенти-руется в литературной ситуации. Отголоски шума, конечно, слышал, но не значительнее того. Поэтому возможно попы-таться. Вот только с чем я могу предложить Лобанову обозначиться у нас? Помогайте, я с Лобановым не знаком ни лично, ни по его тематическим пристрастиям.
- Вот и познакомитесь заодно. А накропать он имеет возможность о...
Думали-думали - придумали. Решили, что можно предложить опальному критику поразмышлять на тему Великой Отечественной войны в современной советской литературе. «Это совершенно даже будет в русле его ин-тересов», - поделился удовлетворенный Селезнёв.
Я нимало не соврал Юре, когда сказал, что не знаком с Лобановым. Хотя имя его было для меня знакомо. Так вышло, что несколько раньше я напечатал в «Волге» рецензию на книгу Юры Лощица «Земля-именинница». А в книжке имелся немалый пассаж про русскую топонимику. И рассказывая про то, как создава-лась данная книга, Лощиц в одно прекрасное время упомянул, что по отдельным вопросам консультировался у Лобанова, кото-рый к тому же недурно разбирается в "непонятностях" происхождения русских фамилий. Я поинтересовался, не спросит ли он у Михаила Петровича, каким может быть происхождение моей фамилии - Разумихин. Она встречается у Достоевского, попадалась мне ещё в паре романов советских авторов, но откель у неё, как го-ворится, ноги растут? Лощиц согласился узнать, что и сделал. Через какое-то время при саммите он пересказал лобановскую версию о моей фамилии: она, по взгляду Лобанова, чисто народная, из простых, жила, мол, в какой-нибудь деревеньке какая-то бабка, была она умна, за что от односельчан получила прозвание «Разумиха», а затем сообразно её сынуля стал кликаться Разуми-хиным. Версия мне глянулась, и я её с тех пор держу в памяти. Забегая вперёд, оказалось, что и Михаил Пет-рович её не забыл. Но обо всём по порядку.
На следующий день после разговорчика с Селезнёвым я позвонил Лобанову по его домашнему номеру, кото-рый мне передал Юра, и попросил об «аудиенции». Я зачастую так делаю по сей день. Для меня это своеобраз-ный тест на то, как человек воспримет такую постановку вопроса о встрече. Одни, что нормально, восприни-мают как шутку, другие зачастую понимают всерьёз. Михаил Петрович принял как само собой разумеющееся.
Мы встретились с ним примерно сооружения Литинститута. Именно около, потому что что вовнутрь меня он не пригласил и в само сооружение мы не заходили. Михаил Петрович приехал на своей машине. Она, помню, чем-то освежила память мне ту, на которой разъезжали Трус, Балбес и Бывалый в знаменитом кинофильме «Самогонщики». Не говоря ни слова об известных мне его трудностях, я предложил Лобанову написать, как мы приняли решение с Селезнёвым, в майский номер статью на привычную для учебные организации тех лет тему Великой Отечественной войны в современной советской литературе. И даже отбор рассматриваемых произведений оставил на его усмотрение. Стараясь быть деликатным, о том, что мысль притянуть его в качестве автора исходила от Селезнёва, я даже не заикнул-ся.
Он совсем немножко подумал и согласился. Правда, тут же сказал, что времени у него больше на меня нет, необходимо взглянуть, что-то там у "агрегатины" с мотором. Я, собственно, и не напрашивался. Но подумал: любопытный человек, можно подумать, что с подобными обращениями к нему целая очередь, и я один из неё, достаточно докучливый с этакий мелочью - некая «Литература в школе».
А дальше было...
Впрочем, уместней будет сперва дать изложение событий с точки зрения самого Михаила Петровича, который счёл нужным и возможным озарить её в опубликованных им воспоминаниях:
«Шла как-то (в начале 1980 года) моя статья о военной литературе в журнале «Литература в школе». Прихо-жу в редакцию, читаю и вижу: вместо моего «русского характера» набрано «советский характер». Я в раж: кто исправил? Восстановить, или снимаю статью. Заведующий отделом с хорошей фамилией Разумихин, гото-вивший статью, пытается убедить, что вносить изменения поздно, журнал уже запущен в производство, к тому же интер-национальное воспитание школьников... Меня это ещё больше подстёгивает: исправляйте или снимайте! Бедный работник звонит в типографию главному редактору тоже с хорошей фамилией Устюжанин, передаёт моё требование, тот убедительно просит меня не переделывать текст, это весьма задержит выпуск журнала. Кончается тем, что «советский характер» убирается и занимает своё «законное место» гонимый «русский ха-рактер».
Уже с давних пор я вообще не употреблял словечко «советский», и не потому, что был «антисоветчик». Это бы-ла реакция на русофобию, полностью откровенную и скрытую, под видом интернационализма. Уже и российский язык делался не русским, как в агрессивном стишке Роберта Рождественского: «Мой язык не русский, а советский». И сия реакция на русофобию закрывала глубинный, собственно русский толк «сове-тизма», как с помощью излюбленных «измов» порочат совдеповский отрезок времени русской истории. Нет, не на совет-ском, а именно на русском языке говорили во всех республиках страны, и это было так привычно для русско-го слуха, что, помнится, я чрезвычайно удивился, когда в Армении, в Сарданападе, у памятника жертвам геноцида пятнадцатого года в первейший и в концевой раз повстречал местных жителей, не понимавших по-русски». Говорить что-либо об армянах, к великому изумлению большого русского патриота Лобанова, не понимав-ших по-русски, я не стану. И о Р.Рождественском, авторе «агрессивного стишка», тоже не буду. Я коснусь то-го, что попроще. И начну с того, что нашенский разговор с Михаилом Петровичем шёл не о «русском характере», хо-тя разговор о нём в статье присутствовал, а о «русском народе». Как мне представляется, есть тут некото-рая разница. И думать, что Лобанов немного подзабыл или ошибся, не приходится. Про «хорошую фамилию» не невзначай вспомянул - память не подвела.
Лобанов жёстко стоял на своём: ни одного словосочетания «советский солдат», «советский народ» в ста-тье не следует быть, в силу того что что его точка зрения - победил «русский народ».
Моя точка зрения была следующей:
- Да, безусловно, отечество бросало в топку войны раньше всего (а как иначе?) своих русских парней и му-жиков. И я это знаю не только из повести Евгения Носова, но прежде от собственного отца, который повествовал и о трагических днях сражения у Сталинграда, и о штурме Кёнигсберга, когда мы несколько дней тщетно укладывали солдатскими телами земельку кругом цитадели, пытаясь забрать её штурмом в лоб, пока, наконец, не приняли единственно верное решение: отвели людей и тяжёлой артиллерией и авиацией раздолбали город-крепость и тогда уже вошли туда. Да, больше всего сложили близкие себе башки в той войне, гово-ря современным политкорректным языком, делегаты титульной нации Советского Союза. Но ведь и в Брестской крепости, и посреди панфиловцев были воины иных национальностей. Не только русские. Про них как, забыть? Стыдливо (сами не справились) закрыть явственные очи? Лобанов упорствовал, не желая ни черта слышать:
- Нет, победил «русский народ».
Сколько в его словах было знания, а сколько богатой выдумки - не знаю. Но фантазией Михаила Петрови-ча натура не обидела. Он её и в ЖЗЛовском «Островском» с лихвой продемонстрировал, доказывая народ-ность положительной Кабанихи, которая по-своему любит Катерину. И Ноздрёв для него был целиком симпа-тичным героем, образцом национального характера, оттого что заявил Чичикову, что тот подлец! И писателя Фёдора Абрамова Лобанову ничего не стоило обвинить в неискренности, мол, тот в «Открытом сообщении к землякам» заклеймил земледельцев, обвинил в лени, пьянстве, тунеядстве. Не надо этого делать, а то «уже сомневаешься после этого: так ли он любит уж героев своего романа - тех же самых земляков»! По-тому как для Лобанова дело принципа: раз крестьянин, раз электорат (разумеется, русский), то надо произносить ис-ключительно о его цельности, единстве, и ни о каком пьянстве речи быть не может. А вот Катерину Лобанов не пожалел. (И вновь же на «хорошую» фамилию не поглядел!) Потому как Катерина посмела сходить вразрез с его точкой зрения, с его «Надеждами исканий». Я давнехонько заметил, что писатели, следующие принципам и от-стаивающие свою точку зрения (не убеждения, а именно точку зрения) вечно странным образом безжалост-ны. Но не к себе (ни в коем случае!), а всегда к другим. - Михаил Петрович, - спрашивал я, - редакция, не вмешиваясь, сберегла все ваши определения «рус-ский» и только в одном месте предложила вам изменить на «советский народ» и в другом на «советский сол-дат». Общий настрой вашей статьи от этого, вы считаете, меняется?
- Я вам не про настрой говорю, а о том, что слова «советский» я не терплю.
«Как же вы, таковый принципиальный здесь, в редакции небольшого журнала, до сих пор терпите партийный квиток в своём кармане?» - крайне хотелось мне вопросить его. Но не спросил, своевременно прикусил язык, потому как как сам был беспартийным, и задавать таковой вопросный мотив разгневанному члену компартия Советского Союза - неведомо чем обернёт-ся.
А самое главное, кто-кто, а Лобанов внутренние редакционные порядки был в курсе отлично и понимал: когда в конфликтной ситуевине рассуждает заведующий отделом, он должен излагать позицию главного редактора (при этом не ссылаясь на него). Я вынужден был следовать этому неписаному правилу. Михаил Петрович это пре-красно понимал. Но ему, я видел, доставляло наслаждение изгаляться надо мной. Он кто, Лобанов! А ты кто, редакционный клерк, вот и терпи, выслушивай. Если после этого вам доведётся от кого-то услышать, что Ло-банов ратует за «смиренный тип русского человека», скажите ему, сославшись на меня, что привирать надо тоже в меру.
Что же касается «интернационального воспитания школьников» речи о нём у нас тогда не заходило - в сво-их воспоминаниях это, надо полагать, Михаил Петрович для красного словца сказал. Очень уж удачно ложи-лось оно рядом с его фразой, что «это была реакция на русофобию, вполне откровенную и скрытую, под ви-дом интернационализма».
Ладно, простим старого человека. Я человек не злопамятный. Но вот иной эпизод, о котором Лобанов вряд ли когда напишет в мемуарах, я запомнил навек и здесь воспроизведу.
Год обратно в день похорон Анатолия Петровича Ланщикова Лобанов пришёл на кладбище. Про-ститься? Наверное, он посчитал, что так. Решил проронить прощальное слово. И продолжительно говорил... о себе, о том, какой он патриот и борец - хотя, кажется, один раз он всё же вспомнил имя Ланщикова, который, оказывает-ся, тоже был где-то рядом с ним, Лобановым. Если уж "калякать" о воспитании, то один такой всеобуч кощунственного самолюбования способен, я уверен, на корню загубить любую патриотическую идею, если её проповедником является сходный «гуру».
...После того случая со статьёй я пересказал события Юре Селезнёву. Он вздохнул: - Извините, Александр Михайлович, уж такой у него характер.
Ну что ж, нрав так характер... Я не большой почитатель хронописца Сергея Семанова, но одно его суж-дение о нраве героя моих воспоминаний-размышлений, удивительное по своей точности, не могу тут не процитировать: «Лобанов послал мне (для истории!) копию своего мессиджа Палькину. Лезть в это дело я не бу-ду, наставлять его бессмысленно, полемизировать угрожающе - возьмёт да изложит тебя в очередном письме. Посове-тую ему лишь пойти к медику или священнику».
Утешает, что не один я такого суждения о Лобанове. Жаль лишь, что всю житьё ходит Михаил Петрович в ман-тии большого Учителя молодых и не сильно молодых критиков-патриотов. Когда-то так о себе он сам скажет, где-то его так огласят - и идёт слава по всей Земле Русской: живёт среди нас немалый патриот-наставник. Только вот располагать дело с ним, я вам скажу, опасно, запачкаться можно!
У кого-то может появиться вопрос: почему я, забыв о молодых критиках, завёл разговор о Лобанове? Отве-чаю: мы, входившие тогда в литературу, делались критиками не на голом месте. Нас формировало - кто своим положительным, кто своим отрицательным примером - старшее поколение критиков. Поэтому одолеть путь мимо них, не сказав ни слова, думаю, будет принципиально неверным.
А я, поверьте, так и не осмыслил по сию пору, хоть и дожил до седин, что хуже: «неправильный» Борев, с его всемогущим «критическим инструментарием», или «правильный» Лобанов, с его «иезуитским характе-ром»? В чьих словах опасной демагогии больше? И может ли русский народец на самом деле победить, постичь правду хоть с одним, хоть с другим «учителем», пускай даже в сфере литературы и литературной критики?

Продолжение следует