РУССКАЯ ПОЭЗИЯ - ПОСТОЯННАЯ РОЖЕНИЦА. ОНА ПЛОДИТ, ПЛОДИТ, ПЛОДИТ ПОЭТОВ...

- Юлия, вас ведают как поэта, литературного критика, а с недавних пор и как редактора отечественной прозы в издательстве «ЭКСМО». Какая сфера вам всё-таки ближе? - Во-первых, хочу поблагодарить вас, Роман, за то, что вы пригласили меня к беседе. Как человеку, пуб-личным вниманием не избалованному, мне данное славно и важно. Во-вторых, давайте вещать как элементарно причастные к литературе люди. Потому что, выступая с точки зрения поэта, критика, редактора, всенепременно по-теряешь какую-нибудь важную деталь себя. Человек - он потому что изрядная лошадь, и ног у него - по числу прикос-новений к дороге.
И я - попросту человек, с которым в различные периоды житухи случились поэзия, критика, редакторство. На что-то одно умножаться весьма не хочется. Тем куда более что, скажу вам по секрету, меня постоянно тянуло зани-маться промышленным дизайном. А сиё уже вовсе не литература. Хотя у нас потому как практически всё литература - этакая национальная особенность.
Поэзию я в текущее время пишу от случая к случаю, в основном занимаюсь переводами викторианцев - у меня есть компактная антология викторианской поэзии, из которой я таскаю по настроению то Стивенсона, то Браунинг, то ещё кого-нибудь. Из-за сильной загруженности по трудовой вахте устаёшь самовоспроизводиться в словах собст-венной консистенции и вбираешь чужое. В этом смысле стихотворные переводы меня спасают - от ритмиче-ской тишины, когда не хватает собственного ритма.
Литературной критикой я покуда больше не занимаюсь - не пишу и не публикуюсь. Но участливо слежу за тем, что проистекает в нашем общем стане. Не-писание критики у меня сознательное, я как бы переболела, а лучше заявить - изболелась, и во имя собственного психического спокойствия перестала ею заниматься. Потому что ни к чему реально важному, к сожалению, наличествующая у нас писательская критика не ведёт. Выяснить, кто прав, а кто виноват? Но аль это возможно соорудить с таковый самой по себе спорной материей, как литература? А строчить для того, чтобы побудить гнев очередного анонимного оппонента - так я и так вызываю гнев. Кажется, самим фактом своего наличия и биографии.
Редакторство в этом проекте - самая мирная профессия. Благо что я не отвечаю ни за гонорары, ни за какие «вечные ценности» литературы, помимо редактуры текстов и наличия материалов, из - тех, что делаются книги. Редакторство даёт драгоценную дистанцию от амбиций - в первую очередность собственных.
- Как оцениваете нынешнее состояние нашей поэзии? Есть ли посреди свежих стихотворцев те, кто вам близок?
- Поэзия, как раньше всего звучащее искусство, в моём понимании непрерывна. То есть какой-нибудь Хемницер и Херасков - соседи Кушнера и Гатиной. Поэтому ежели зреть стихотворность как как раз такую непрерыв-ную черту - то состояние её хорошее. Всего навалом и никому не тесно. А если активизировать слоить данный пирог - то сразу, конечно, вылезут первые и последние, животрепещущие (вот чудное слово!) и неактуальные. Но это уже в моём понимании к стихотворности отношения не имеет. Просто люди меряются своими нарциссами и всё. Даже у же-лезнодорожников такое бывает - не непременно быть поэтом. Наша российская стихосложительность - регулярная роженица. Она плодит, плодит, плодит литераторов-стихотворцев - во многом это всё про-исходит благодаря неисчерпанности нашей просодии (я где-то об этом строчила даже). У англичан, французов, германцев уже все словосочетания сочтены, все потенциальные ударения во всех возможных сочетаниях расставле-ны. А у нас - с нашим синтаксисом и морфологией - длительно ещё самое банальное, что могёт проговорить поэт, признание в влюбленности - будет раздаваться оригинально.
А близки мне Григорий Кружков, Вадим Муратханов и Климов-Южин. Вот самые любимые мои поэты.
- Вы трудились в журнале «Октябрь». На ваш взгляд, какова роль толстых журналов в сегодняш-нем литературном процессе?
- Да, три года была завотделом публицистики. Занималась я, собственно, скрещиванием информаци-онной пресса с толстым литжурналом, к высоким процессам прозы и стихосложительности допущена не была, но это было и правильно. Слишком всяческие скорости, сверх меры всякие задачи. Роль толстых журналов сегодня, думаю, - роль эталона. Как, знаете, есть где-то музей и там - эталон мет-ра, эталон грамма, эталон литра. Вот тучные журналы - это эталон литературы. Понятно, что меряем мы и взвешиваем вечно с погрешностями, и нашенские метры, граммы и литры весьма отличаются от музейных. Но если не будет эталона - не будет некоего последнего покоя совести, что ли. Что он есть, что не всё на све-те - относительно.
- Для многих расцвет младой литературной критики стал сюрпризом. Что, по-вашему, дви-жет молодыми людьми, решившими заняться критикой?
- Сейчас отвечу вначале как циник, а вслед как гуманист. С одной стороны, юный человек, годков в восемнадцать-двадцать один раз решивший заняться литературой - критикой, например, - и в этом преус-певший, это чаще всего сильно достойный, мудрый и образованный гуманитарий, но он остерегается реального мира. А литература при всём том голоде, на - тот, что она обрекает профессионального писателя-критика, даёт взамен душевное успокоение и прячет тебя от действительности. В таком заповеднике духа зреют поистине редкостные аналитические, неординарные умы. Но значимо не за-стрять в этом чистилище, не остаться некрещёными. Ад или рай, истинная житуха - в которой литература, так уж получилось, не главное, - всё это должен заметить критик из заповедника. Увидеть и принять. Иначе нет ни-какого толка растить мозг и близкое себе прозрения.
- Но оттого что крайне многие критики в России пытались и пытаются воздействовать на социальную жизнь. И Белинский, и Добролюбов с Писаревым, и, уже в родное время - Кожинов, Селезнёв, Наталья Ивано-ва, Валентин Курбатов. И среди молодых критиков таких подавляющее число - Василина Орлова, Валерия Пустовая, Сергей Шаргунов, Андрей Рудалёв. Они, на мой взгляд, пребывают не только в мире лите-ратуры, но и в социологии, публицистике, богословии, и даже, жутко сказать, в политике.
- Тот тип литературной критики «с общественным влиянием» - он, кажется, присущ именно русской культуре, более того, шире - он есть следствие русского менталитета. У нас ибо ни при каких обстоятельствах не могло "нарисоваться" свое-го Марселя Пруста с его поисками утраченного времени, или, скажем, Натали Саррот с её голосами на лест-нице, - у нас все самые вечные книжки словно бы «Войны и мира», «Преступления и наказания», «Отцов и детей», «Тихого Дона», «Ямы» (да ещё смирно с десяток привести тут реально примеров) писались по следам горя-чих экономико-политических событий. Войны, нигилисты, разночинцы, нормальные революционеры и тер-рористы всех годов призыва, начиная с финала девятнадцатого века, - но в основном, конечно, войны питали нашу литературу. Говоря значительнее обобщённо - нашенский менталитет таков, что он отзывается в основном только на кризисы. Причём собственного кризиса обыкновенно для писателей не довольно (иначе всё-таки был бы у нас родной для себя Пруст). Нужен кризис в габарите самое малое количество всей нации - отседова столь эпопей, желание к героической литературе, огромные габариты книг (много подробностей надобно учесть). А «частный» роман, не имеющий под собой «доказуемого» предмета, "всю дорогу" оставался - и по этот день ос-таётся - привилегией западной литературы.
И критика нашенская также ориентирована на «доказуемый» предмет - не случайно возникнуло это определение «физио-логическая». Грубо говоря, N "намарал" роман о... дворнике. Критик, помнящий Белинского и его слова о том, что славный роман - это минимум «энциклопедия русской жизни», - будет продолжительно и со смаком выяснять, кто же таков сей дворник в действительности, как явление, в каких условиях он работает, к чему он работает, и, главное, мог бы каждый из нас - случись ему аки детская неожиданность - трудиться дворником. Критик будет передавал всё это уз-нанное из реальной житухе в своей статье. А после этого упомянет, что, да, такой-то сочинитель N как раз сочинил ро-ман о дворнике! но оттого что критик сам ныне не хуже писателя N ведает о дворнике, он не исключает возможность этому N ука-зать, где он прав, а где привирает.
Вот на глаз так - несколько анекдотично, конечно, но это для наглядности, - я представляю себе «влия-ние» литературного критика на общественную жизнь.
То есть когда ранее чем оценивать книжку писателя N, критик узнает всё (или хотя бы что может) о теме этой книги, о её предмете. И сам «доказывает» этот предмет - иным путём, чем писатель, но всё же «дока-зывает». И его писанина из словесов о словах превращается в слова о неких реальных делах и людях. Ситуаци-ях. А у нас ныне что (вот в текущий момент снова скажут, что я злая) - у нас критик оценивает в основном стиль писа-теля. Его биографию - премиальный лист в том числе. Иной раз (причём часто) - наружность писателя. А был ли вообще дворник, перефразирую я поговорку, негусто кого волнует...
Однажды я раскопала в районной библиотеке биографию Белинского. Более классной биографической книги я, наверное, вообще не вспомню из прочитанных. Там приводились выдержки из писем самого Белин-ского - к товарищам и издателям. И вот в этих посланиях огромный Виссарион цинично и с горечью признаётся, что вынужден рецензировать (заметьте это теперешнее слово!) даже учебники по математике и физике, хотя ни черта в них не понимает и не собирается разбираться - но надо на что-то кормить семью (тогда критика ещё могла кормить).
Поэтому вопросный момент о том, влияют ли сегодняшние писательские критики на общественную жизнь, мне кажет-ся, необходимо становить в прямую подневольность от другого вопроса: сколь критики эту общественную жизнь, вы-ходящую неблизко за рамки литературной, немудрёно знают. Если осведомлены и имеют возможность о ней написать, «доказать» пред-мет исходя из собственного опыта, а не веря на словечко писателю, то они - влияют. А если не знают - то двор-ник так и останется без метлы.
- Ясно... А что ожидать в издательстве «ЭКСМО» из теперешней русской прозы?
- От имени «ЭКСМО» сообщать не буду, а то мне дадут по ушам. Осторожно предположу как без затей причастный к литературе человек, что в условиях нынешнего глобального кризиса от «ЭКСМО» нужно в ско-ром времени поджидать чуть-чуть ли не всю современную русскую прозу. Потому что малым издательствам она резво будет не по карману - стоимости на материалы, из которых делаем книги, ведь не падают. - Вопрос к вам как к прямо участвующему в издании книг человеку: что нынче нуж-но российскому читателю? Действительно ли подавляющему подавляющему количеству достаточно детективов, альковных романов, примитивной фантастики?
- Есть таковой продувной инструмент маркетинга - исследования. Они бывают разные и неким до сих пор таинственным для меня образом бывают без малого одинаковыми для шампуней и книг. Но я молчу, я не марке-толог. Исследованиями можно пользоваться для выявления потенциальной целевой аудитории той или другой кни-ги... но я неизменно впадаю в святой ступор при виде результатов исследований. Получается, что книги чита-ют мужчины и женщины разных возрастов, разных профессий, разных, пардон, психографических моделей. То есть, получается, всё можно предугадать. А в судьбине книги - не в издательской, в литературной, - та, что всё-таки шире, - должна быть тайна. Кто её прочтёт, когда, при каких обстоятельствах, - помните у Саймака в его легендарном «Городе»? На земле остались одни собаки и человеческие книги, а сам факт существова-ния человечка перестал быть фактом...
- Как относитесь к обилию писательских премий? Способствуют ли они продвижению на книж-ный рынок отмеченных авторов?
- Премии портят писательский нрав - это за пределами сомнений. Даже само ожидание премии зачастую тво-рит с автором страшное. А ещё более страшное с ним творит существование кого-то, кто получил премию. В этой писательской привычке всё время себя с кем-то соотносить, заложена трагедия неизбежного одиночества, без которого литератор не живёт как вид. Если автор премирован - это, безусловно, позволяет более упрямо советовать его книги книжным шопам и закупщикам. Получение премии - до сих пор гарант качества для многих. Ему верят слепо, пото-му что магия самого слова Премия (и не важно, имени кого она) неиссякаема.
Под премированную книгу или премированного автора можно чуток (но не всегда) легче отдать его бэк-лист (уже написанные им, старые книги). Но это кратковременная поддержка продвижению. Премии ведь цик-личны - любой год или полгода, или сколь там, для каждой из них установлено, они меняют одного побе-дителя другим. А помнят, как правило, самого последнего по времени героя. Не Ареса, но Марса - вы пони-маете, о чём я?..