ИЗУМЛЯЕМСЯ ВМЕСТЕ С ЮРИЕМ АРХИПОВЫМ
«Римские древности» - так называлась в давние, дореволюционные времена книга, служившая учебным пособием не одному поколению русских гимназистов. Богато иллюстрированная, она содержала просторный свод реалий и понятий Древнего Рима. Единственный её недочет - она была написана тяжеловесным, «профессорским» языком.
Михаил Леонович Гаспаров, именитый филолог, один из авторитетнейших наших античников финала ХХ века, принялся исправить сей недостаток. И позже шибко обретшей популярность «Занимательной Греции» "намарал" - как её логичное продолжение - эту книгу. Написал языком лёгким и занимательным, избегая в то же время каких-либо вульгарных упро-щений.
У нынешних гимназистов, таким образом, также есть своё пособие по предмету, надлежащее эпохе.
Но сия книжка отчаянно пользительна не только им и не только тем, кто нарочно интересуется как раз древнеримской историей или культурой. Она намечает и прочерчивает культурные черте «от Ромула до наших дней», поясняя происхож-дение многих словесов и выражений, которыми мы подчас пользуемся бездумно, не зная, откель они есть пошли. Если Пуш-кин, прогуливаясь в своё время по петербургскому Марсовому полю или шагая мимо сооружения Сената, или любу-ясь ростральными колоннами на невской Стрелке, превосходно знал, откуда принялись сии наименования в юной столице России, то о теперешних горожанах или гостях Петербурга сиё вряд ли скажешь. Зато всякий из них могет в настоящее время данное изведать из книжки Гаспарова.
Как и то, что значут таковые выражения, как пиррова победа, ганнибалова клятва, «Карфаген должен быть разру-шен!», пунические войны, «Не тронь моих чертежей!» и так дальше и так далее. Нынешний читатель этой книги имеет возможность познать также, кто подобные сабинянки и кто их похитил, кто такие Виргиния и Аппий, чем прославились Катон и Камилл, кто такие понтифики, фламины и луперки, консулы и трибуны, децемвиры и цензоры, Горации и Куриации, чем прославился Кориолан, а чем - Валерий Публикола, что это были за книги Сивиллы и буренка Антрона и ещё полным-полно сведений, - те, что важны более того, не сами по себе, а по той при-чине, что собрали основу распространенных выражений на самых разных европейских языках и дали еду для сюжетов многих памятников общемировой литературы. Ведь римская история, как и римское право, вошли в плоть и кровь европейской куль-туры последующих веков вплоть до наших дней.
Как и мифологические сюжеты, о - тех, что в этом месте тоже упоминается, Основу иерархии языческих богов римляне, прав-да, позаимствовали у греков (превратив Зевса в Юпитера, Геру в Юнону, Афродиту в Венеру, Ареса в Марса и так да-лее), но «малый круг» божеств, отвечавших чуть-чуть ли не за любой пустячок жизни, у них был свой, и в книжке Гаспарова он то-же отражён.
Словом, это превосходный справочник, палочка-выручалочка эрудита, но только выполнено всё это как связное и зани-мательное повествование, своего рода писательское произведение. Это «кто есть кто и что есть что в Древнем Риме» реально уяснять текст и с удовольствием перечитывать, отнюдь не замечая, как наполняешься ценными сведениями, которые, за пределами всяких сомнений, намного облегчат твою последующую читательскую жизнь.
Гаспаров М. Капитолийская волчица. Рим до Цезарей. - М.: Фортуна ЭЛ, 2008
Всякий охотник до русской стихотворности неплохо знает, сколь необъятен предмет его любви. Десятки великих, сотни выдающихся поэтов, миллионы строк. Проблема выбора стоит перед каждым читателем. И на практике всякий из нас так или иначе, хотя бы в уме, составляет собственную антологию русской стихосложительности того или иного периода. Венедикт Ерофеев, например, играл в эту (любимую) игру до конца жизни: в записной книге у него были столбиком выписаны все заслуживающие внимания российские стихосложители и супротив каждой фамилии выставлена определённая цифра, знаменующая число стихотворений, «без которых невозможно прожить». Своего рода арифметикой выверенная иерархия поэтических ценностей...
Сразу несколько подобных антологий одарили родной книжный рынок в последнее время. Однако составление - вещь заведомо субъективная, на всех попасть в таком деле невозможно. Так, обширный, «многопудовый» свод русской поэзии ХХ века, представленный Евгением Евтушенко (1995), Ольга Седакова назвала «чудовищным», отметив, что составитель «должен быть культурно вменяемым человеком». Грешит вопиющими лакунами и «контр-проект» - не менее пространное собрание под редакцией Кострова и Красникова (1999).
Ловко вышел из положения Пётр Вайль, назвавший свою выборку лучших русских поэтических произведений того же столетия «Стихи про меня». К каждому выбранному им поэтическому произведению (в диапазоне от Иннокентия Анненского до Сергея Гандлевского) он передал родной для себя «экзистенциальный» комментарий, поясняющий, как аукаются те или другие вирши в его жизни, сознании, памяти.
Составитель книги (названной по строчке Дельвига) Розы в снегу постарался совместить в своих статьях, обрамляющих подборку каждого включённого им в книжку поэта, «эстетику вживания» и довольно широкий культурологический обзор. Задачу перед собой знаменитый эксперт в области литературы поставил не полностью обычную: вручить антологию шедевров тех русских литераторов-стихотворцев 19-го века, что не входят в «золотую» поэтическую пятёрку этого века (Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Некрасов, Фет). Но и во «втором ряду» того времени находилися литераторы-стихотворцы недюжинной силы, часто прорывавшиеся отдельными своими достижениями на что ни на есть рослый уровень. Достаточно сказать, что тут представлены и Жуковский, и Батюшков, и Баратынский, и Алексей Константинович Толстой, и Случевский, и Анненский - поэты, которые бесспорно составили бы «первый ряд» поэзии каждый прочий страны.
Есть этакий штамп: «эта книжица читается как роман». Но в данном случае данный штамп значительнее чем оправдан. Статьи Рассадина (занимающие добрую половинку всего объёма) отмечены и эмоциональной живостью, и афористичностью раскованного слога. Это и в самом деле то, что на Западе называют «романом-эссе». Но это и своего рода роман Рассадина с русской поэзией, длящийся уже полвека. (И как отрадно, что на полку возможно определить другие аналогичные романы эссеистов его поколения - Кожинова, Аннинского, Аллы Марченко, Турбина, Гачева, Аверинцева, Гаспарова, Эткинда, Самойлова). Увлечённость и даже страстность мессиджа соединяется у Рассадина с обширнейшими знаниями предмета, позволяющими его ассоциациям порхать аналогично изящной бабочке по всему пространству русской поэзии от Державина до наших дней. Но он, дружбан Эйдельмана, приучен и к историографической акрибии, посему попутно приводит наиважнейшие бумаги времени, проясняющие фон, а другой раз исправляет оплошности памяти и у таких людей, как, например, Герцен.
Что же до "всю дорогу" уязвимой субъективности выбора, то она Рассадину ведома, и он в развёрнутом вступлении кается, что не смог вписать в рамки заданного габарита таких поэтов, как Хомяков, Полонский, Владимир Соловьёв, Апухтин. Подробно объясняет, отчего пренебрёг Рылеевым, Веневитиновым, Огарёвым, Надсоном. Правда, радикально отметая Майкова и Плещеева, никак не объясняет близкий себе каприз. (А оттого что всем памятны слова Белинского о том, что под некоторыми стихотворениями Майкова подписался бы и Пушкин: многие авторитеты приподнято ценили и Плещеева.)
Без всяких разъяснений оставляет составитель и отсутствие таких имён, как Фёдор Глинка, Катенин, Кольцов, Никитин. Впрочем, здесь сказалась уже, очевидно, мировоззренческая отдалённость автора от идей почвенничества: общественно-политическая составляющая поэзии для него кроме того весьма важна, и это уже общая черта всего поколения отечественных литературоведов, вскормленных в годы своего становления марксизмом.
Что ж, кто-то из молодых и грядущих выполнит эту трудовую вахту иначе. Дай Бог, чтобы с не меньшим блеском, чем это сделал Рассадин.
Розы в снегу. Составление и статьи Станислава Рассадина. - М.: Текст, 2008
Весь постпомодернизм вырос, как известно, из пародии. Самый ослепительный его делегат в прозе Владимир Сорокин, разумеется, тоже. Критика давнехонько уже отметила его умение освоить чужую, кого-нибудь из классиков, стилевую интонацию и придать ей «стёбный», глумливый оттенок. Высмеять былые идеалы - это и есть сверхзадача писателей этого направления. Но ежели в тех же романах - таких, как «Норма» или «Голубое сало», в косое зеркало хохота Сорокин помещал стилевые версии столпов русской прозы девятнадцатого века (от Тургенева до Чехова), то ныне, в «Сахарном Кремле», он достиг до «декадентов» начала ХХ столетия, до Сологуба и, в особенности явно, Ремизова. Что и понятно. Ведь реализация всякого рода «юродивостей», накопленных русской художественной речью за сто лет, отделяющих нас от «Мелкого беса» и «Докуки и балагурья», и есть вклад «новомодников» в новейшую литературу. Тут и «Кысь» Толстой, и «Время ночь» Петрушевской, и «Поколение П» Пелевина и их множащаяся свита. Но возглавляет шествие, конечно, Сорокин.
Жанр его нового авторские откровения невнятен. Романом его тяжко назвать, сборником новелл тоже. Это «текст», отдельные главки которого никак не связаны между собою ни героями, ни сюжетом. Тематическая связь одна - в каждой главке так или по-иному возникает «Сахарный Кремль» - главное, «государственного значения» лакомство жителей России 2028 года. Да, в каком-то смысле это антиутопия, попытка зайти в тот мрак, - тот, что ждёт нас всех через двадцать лет. Но это и своего рода исторический роман, потому как в нём представлены реалии далёкого прошлого. Автору, видимо, хочется выявить (явно ненавистные ему) константы русской житухи на протяжении веков в их остранённо, сатирически поданных проявлениях, как то: буйство, пьянство, кликушество, палачество, пресмыкание перед «государевой» властью.
Получается разлюли-малиновый «микст», в котором сверхтехника ближайшего будущего («дальнеговорухи» с телеэкранами - у каждого подзаборного пьянчуги и бомжа) плотно перемешана со словесами и рангами старины. Тут все говорят «зело» и «токмо», молятся перед едой и крестятся на иконы, тут действуют опричники (в том составе и тот Охлоп, что был героем предшествующей книги «День опричника»), думные дьяки и подьячие, перехожие калики, шинкари, кучера, кухарки и тому похожие тени прошлого. Всё народ распределено, как встарь, по ранжирам; делится оно на людей «государственных», «деловых», «церковных», «откупных», «тягловых», «приписных», «наёмных», «временнообязанных», «палёных», и всё в таком причудливом духе. Мужья тут секут жён по субботам (если любят), но не скучают без дела и палачи. Следователи РТП (Российский Тайный Приказ) снабжены новейшими, небывало эффективными препаратами, вмиг развязывающими язык подследственных, но методика и сама «фабула» допроса у них та же, что у предшественников из ГПУ, НКВД, МГБ и так далее. Новый штрих аль что - обилие китайских словечек и выражений, которыми пользуются в повседневной речи своей новоявленные москвичи: «жёлтая опасность», стало быть, которой устрашали наших сограждан ещё символисты, реализовалась; пала «Москва под ударом» восточного брата, и куда ни глянь - куда ни кинь «Крещёный китаец» (Андрей Белый).
В этом вихревом «миксте» посреди оживших трупов кружатся и персонажи, выхваченные из теперешней попсы, - как бы блудливо кликушествующей «Прасковьи из Подмосковья». Как и те, что как будто бы перенесены с голливудского масс-экрана: словно бы болшевской оппозиционерки Ариши, превращающейся на секретных партийных сборищах под влиянием наркотиков в кровожадную волчицу, терзающую младенческую плоть Наследника. Сам обожаемый верноподданным населением Государь Василий Николаевич словно списан с Никиты Михалкова, каким он предстал в образе Александра Третьего в киношедевре «Сибирский цирюльник».
Пародирует автор и тот именитый романс, что Михалков исполняет в другом примелькавшемся фильме:
Первые близкое себе книги Сорокин уснащал матерщиной, порнухой, чернухой - и тем прославился. Казалось бы, с годами (а ему уже под пятьдесят) таковой дешёвый фарт станет претить даровитому речетворцу. Ничуть не бывало! Всего этого полно и в последней книге маститого автора. То ли ему дорог фавор у «своего» читателя, которого он давно посадил на иглу скабрёза, то ли у самого нет сил выкарабкаться из наезженной колеи.
А жаль, потому как из-за этого странного пристрастия к «низу» вне поля действия его бурлескной и местами на уникальность находчивой языковой палитры остаются целые пласты лучших в мире, самых отзывчивых и благодарных русских читателей.
Сорокин В. Сахарный Кремль. - М.: АСТ - АСТРЕЛЬ
Опубликовано: 14 ноября 2008