ТРОЕ ИЗ СУМЫ

Справедливости с целью нужно заметить, что вхождение в писательскую критику, определившую весь мой последующий профессиональный путь, у меня началось не с Селезнёва и не в Москве, а несколько ранее - в Саратове. И связано оно, с одной стороны, с кафедрой советской литературы филфака Саратовского университета, где я учился, с иной - с именем земляка, молодого критика Коли Машовца. Саратов, хочу поворотить внимание, одномоментно передал тогда литературе - редкостный случай! - безотложно четырёх крити-ков: Колю Машовца, Серёжу Боровикова, Володю Васильева и автора этих строк. Трое из нас учи-лись вместе. Мы с Серёжей на одном курсе и более того, в одной группе, а Коля курсом младше. Что касается меня, то в филологии мне в годы учёбы больше всего привлекательной казалась концепция литературы, а в ней "закавыка" жанров. Поэтому, получив рекомендацию в аспирантуру, я, так сложилось, отбыл по назначению на север Урала учительствовать в школе. Хотя первую попытку сделаться автором журнальной публикации я предпринял ещё на чет-вёртом курсе. Увы, она оказалась неудачной. Саратовская «Волга» отвергла мою статью о «Жизни Клима Самгина». Хотя шёл юбилейный горьковский год. И заведующий кафедрой, рекомендовавший мой материал в журнал, был членом ред-коллегии журнала.
Получив отказ, я сделал правильные, как мне кажется, выводы: даже виктория на Всесоюзной студенческой научной кон-ференции не гарантирует возникновение на страницах «толстого» журнала. Наука и литература - два разных мира. И в них калякают на разных языках. Литературная критика не памятка по применению того или иного художественного авторские откровения - строчить в этом месте необходимо не только умно, но и интересно, захватывать читателя не одним содержанием, но и формой, в том составе языковой.
Сегодня реально радоваться моим «открытиям», но тогда, следуя им, я "намарал" дипломную работу, по форме напоминав-шую роман Дефо про Робинзона Крузо. А проблема диплома была самая что ни на есть «приключенческая» - «Проблема жан-ровой типологии эпопеи в современном литературоведении».
Правда, несколько прежде окончания вуза был эпизод, поколебавший мои литературоведческие симпатии. На кафедру пришло, каким образом не знаю, приглашение на пленум Союза писателей. Это было вскоре вслед появле-ния в печати романа В.Кочетова «Чего же ты хочешь?». Кафедра отправила в Первопрестольную двух преподавателей (один из них был членом Союза) и... меня. Полемика, разразившаяся на том пленуме, раскрыла до того неизвестный мне мир литературной борьбы. И он мне понравился! Оказалось, литература - данное живое дело, а не только академическое литературоведение. Впрочем, пройдёт ещё несколько лет, раньше чем я обращусь к литературной критике. И произойдёт сиё совсем внезапно для меня самого. Знаю, ещё Паскаль заметил, что «самая важная вещь в житухи - отбор ремесла, и выбор сей зависит от случая». Но не до эдакий же степени! К тому времени, отработав по распределению, я возвратился в Саратов и "священнодействовал" инспектором школ облоно. Одновре-менно печатался в саратовских прессе и постоянно в московской «Советской России». И в некий из дней принял при-глашение ребятишек из молодёжной пресса перейти к ним в отдел культуры. Но все тогдашние журналистские выступления собст-венно к литературе прямого отношения не имели. Обычная журналистика.
И вот как-то раз получаю поручение произвести репортаж с некоего праздника. Но в воскресенье, когда он должен был со-стояться, разразился жуткий ливень. Праздник отменили, и я оказался вдруг свободным. От нечего совершать стал уяснять текст купленную днём раньше книгу молодого тогда писателя Юрия Дружникова «Спрашивайте, мальчи-ки». Тема книжки, о воспитании детей, мне близкая. Книжка небольшая, поглотил её резво и... сел сочинять на неё ре-цензию. Почему? Не знаю. Не собирался. И в мыслях не было. Вообще, ежели уж на то пошло, ни в жисть раньше рецензий я не писал. У меня есть только одно объяснение. Тот психологический настрой писать, что был во мне, видимо, в подсозна-нии сохранился. И автоматически усадил меня за машинку. Подсознание распорядилось: была команда чиркать - садись и пиши. Не вышло с репортажем о празднике, всё одинаково пиши что-нибудь, пиши... рецензию. Уложился в отведённую вторую половинку дня. Закончил и сижу думаю: нафига написал? и что ныне с созданным де-лать? Тем более, что получившийся контент чрезмерно велик для молодёжной газеты. К тому же автор книжки не местный, не саратовский, да и книжка вышла в столичном издательстве. Отклики на такого рода книги как правило не являются в регио-нальной прессе.
На следующий день обескураженный приношу отпечатанные страницы в свою редакцию. Там и выносится приговор: «Посылай в Москву». Легко сказать. Это потому что Москва. И куда? Перебираются наименования журналов, и выбор падает на «Се-мью и школу». Тут же мои страницы вкладываются в редакционный пакет и отправляются.
Через месяц получаю короткое послание из Москвы: «Ваша рецензия будет напечатана в десятом, октябрьском, номе-ре». Это 1974 год. Потом присылают авторский экземпляр журнала. Читаю, даже правки, кажется, нет. Первая моя мос-ковская критическая публикация. И я начинаю думать: меняет это что-нибудь для меня или нет? Чтоб вот так, сразу, на-печатали в Москве, в известном журнале! Целый разворот, то есть две журнальные страницы. Недоразумение! Я что - писательский критик? Абсурд! О том ли мне думать? Я «прикрепился» к кафедре. Впереди сдача кандидатских экзаме-нов. На столе вступление и первая глава диссертации.
Решаю раз и навеки всякие свободные мысли отмести. Как? Иду в книжный магазин. Покупаю первую попавшуюся, по-чему-то детскую, книжку теперешнего автора. Ею оказывается книга Я.Длуголенского «Приключение в дач-ном поезде». И пишу на неё рецензию. Логика проста. Пошлю рецензию снова в Москву, её не напечатают, и всё встанет на близкие себе места. Так и делаю. Опять в редакции выбираем, куда отправить. Собственно, выбирают за меня, я только киваю головой. Мне рекомендуют «Литературное обозрение» - новый, только что родившийся журнал. Через месяца полтора приходит отклик из Москвы: «Мы планируем Ваш материал в восьмой номер». Я сперва в шоке, а потом... начинаю обду-мывать: какая будет моя следующая рецензия? Решаю писать о первой, только что появившейся книжке рассказов моло-дого писателя-земляка Ивана Шульпина. Вот так - был школьным учителем, инспектором школ, журналистом, позже книгоиздателем. И как-то данные четыре сфе-ры: педагогическая, журналистская, издательская и писательская, - всё время по житухе будут у меня и дальше пересе-каться, переплетаться.
Я был автором уже семи рецензий в журналах «Семья и школа», «Литературное обозрение», «Детская литература», «В мире книг» и газете «Книжное обозрение», когда в Саратовскую областную писательскую организацию, куда к тому вре-мени меня пригласили "священнодействовать" литературным консультантом, пришла из столицы очередная разнарядка на участие в семинаре молодых критиков России. Заканчивался 1977 год. В ту пору я уже осмелел настолько, что сочинил в Приволж-ское книжное издательство заявку на книжку о трёх саратовских детских сочинителях и активизировал (даже "накропал" десяток-другой страниц) книгу об известном московском сочинителе Альберте Лиханове. Для поездки требовалось прислать публикации. Я выслал все семь рецензий и начальные страницы про Лиханова. Приглашение последовало. В прислан-ной бумаге в 31 год меня впервой официально поименовали молодым критиком. Про наличие таких семинаров я впервинку услыхал от Коли Машовца. Дело в том, что несколько раньше на по-добные семинары, "в первую струю" в Дубулты, после этого в Малеевку, он и Серёжа Боровиков уже ездили. Я опосля универа по-кидал Саратов, вернулся, служил на ниве народного образования, вслед за тем в газете, а они оба всё это время "священнодействовали" в журнале «Волга». Активно писали, печатались - всё закономерно.
С Колей мы дружны ещё с университета. Оба были в бюро комсомола факультета. Свело нас общефакультетское ком-сомольское собрание. Праздновался юбилей ВЛКСМ, собрание было парадное, торжественное. Но удалось так, что Коля инициировал не за здравие, а за упокой - принялся критиковать организацию и проведение летних студенческих стройотря-дов, а позже и я в продолжение поддержал его также не в бравурных тонах уже на некую другую тему. Декан собрание тут же закрыла, а назавтра мы углядели родные для себя фамилии на доске приказов с извещением о снятии с нас стипендий «за срыв юбилейного комсомольского собрания». Вот оно-то и листочек с приказом нас и объединили. Говорю об этом с единственной целью - обозначить хоть одним штрихом родные характеры, с какими мы входили в литературную критику.
Собственно, с азами профессии критика, как значительнее "тертый" литератор, меня знакомил как раз он. От Коли я в первый раз услышал о том, что журнал журналу рознь. Что то, что не исключает возможность увидать свет в одном журнале, ни в жизнь не будет опубликова-но в другом. Что о том или ином произведении этого писателя обязательно положительно откликнутся именно такие-то критики и во что бы то ни стало отрицательно такие-то. Он сказывал - вводил в курс, а я на собственном навыке убеждался в справедливости его слов.
Как раз тогда вышла повесть В.Тендрякова «Ночь позже выпуска». Я, взяв её за основу совместно с ещё двумя повестями других авторов на «школьную тему», "нацарапал" свою первую статью и отправил в лучший, как слышал от Ма-шовца, журнал - в «Наш современник». И достаточно скоро получил ответ из отдела критики - статья интересная, напи-сано хорошо, но публикация материала о повести Тендрякова в проектные планы журнала не входит. В полном отсутствии понимания прихожу к Машовцу домой и задаю сверхнаивный вопрос: «Как ты думаешь, если любопытно и хорошо, отчего не печатают?» Ко-ля, не читая, спрашивает, о ком идёт речь в моей статье. И только я произношу: «Ночь после выпуска», тут же отвечает: - Так Тендряков предлагал эту повесть поначалу именно в «Наш современник», там её «завернули», Тендряков оскорбился и вернул её в «Новый мир», где она и вышла. Как же они сейчас имеют возможность вещать про повесть что-то доброе, если сами не стали её печатать.
- А как я здесь, в Саратове, могу знать, какой автор в какой журнал что принёс, и где ему и почему отказали? - инте-ресуюсь я.
В ответ слышу:
- Критик должен ведать всё! Если не знаешь, значит, ты не критик!
Я вправду критик никакой. Поэтому свою статью отправляю в прочий журнал - в «Юность». Ответ приходит большой, на полстраницы, где меня некто с неразборчивой подписью «размазывает по тарелке» за то, что я "материализовался" не за своё дело. Лучше бы сиживал там, в своём Саратове, и не высовывался. Пока я чешу затылок: какую же я черкнул статью, хорошую или плохую? из «Юности» приходит ещё одно письмо. На этот раз пишет заведующий отделом критики и изви-няется: был в отпуске, в это время практикантка по собственной инициативе "нацарапала" хамский ответ, её никто об этом не просил и на это не уполномочил. Только вернувшись, он нашел копию ответа и возмутился. Статья ему понравилась, но за это время «поезд ушёл», откликаться на повесть уже поздно, хотя в последующем журнал хотел бы зреть меня на своих страницах.
На следующий год, уже после семинара в Малеевке, я предложу эту статью «О чём спорят в учительской» издательст-ву «Современник», и она выйдет в сборнике статей молодых критиков «Сверстники-1979».
Но о семинаре немного позже, а покуда всё же о Коле Машовце. Совсем не так давно его не стало. Болезнь в некие несколько месяцев сожгла его. И как бывает в таких случаях, когда твой сверстник уходит из жизни, ты невольно, перебирая ми-нувшие дни, начинаешь припоминать о нём и как о человеке, и как о литераторе.
В миг написания этой главки я перелистал одну из двух его книг - «Осмысление». И был поражён численностью совпадений, присутствовавших в наших писательских судьбах. Оказалось, мы оба в различные годы чиркали о Николае Островском, оба обращались к проблемным авторским откровениям в детской литературе, оба размышляли на темы се-мьи и воспитания семьянина... Перебирая в памяти ушедшие годы, я без сомнения должен сказать, что Коле по сей день благодарен.
И за «науку» в момент моего вхождения в критику.
И за помощь, когда, переехав в Белокаменную (Машовец к тому времени уже жил и трудился не первейший год в столице), я ока-зался на распутье - куда приткнуться? Именно Коля тогда помог мне приткнуться в «Литературу в школе», что решило мою "засаду" и во многом, как оказалось, определило дальнейший путь.
И за то, что, будучи главным редактором издательства «Молодая гвардия», ни при каких обстоятельствах не чванился и не чинился своим положением, когда я без приглашения, по-свойски, заявлялся к нему.
И за то, что, затеяв издавать многотомную «Библиотеку юный семьи», он сам вспомянул обо мне, пригласил, вызвал заведующего редакцией Святослава Рыбаса и поделился тому: «Сборник рассказов о влюбленности собирать будет Разумихин. И напишет предисловие - тоже он. Помнишь в «Нашем современнике» статью «О делах семейных»? Это он. Готовь договор, я подпишу». И за то, что, опубликовав в журнале «Трезвость и культура» (где, уйдя от нового директора «Молодой гвардии», на ко-роткое время он обосновался главным редактором) жёсткую и правдивую повесть Альберта Смирнова «За всё заплачено», попросил ответить о ней. Публикация повести ударила по Коле - растерянная партийная верхушка и без того не знала, что создавать с потоком, хлы-нувшим со страниц журналов. Был «перестроечный» 1986 год - только-только отполыхал «Пожар» В.Распутина, держава в январе уясняла текст «Печальный детектив» В.Астафьева, в апреле - Ф.Абрамова, в мае - «Карьер» В.Быкова, в июне - А.Платонова, в августе - «Всё впереди» В.Белова, в сентябре - «Плаху» Ч.Айтматова, в октябре - К.Воробьёва, в ноябре - «Новое назначение» А.Бека, в декабре - В.Набокова. А тут ещё какой-то незнакомый А.Смирнов. Сущее возмездие с этими непрофессионалами. Пар-тия всё ещё не дремлет и ясно видит: что диалектика видения мира «нарушена», что акценты «смещены», что характеры «ущербные», что приведённые факты в подавляющем количестве «не соответствуют». Я тогда, Коля об этом знал, строчил для издательства «Знание» каждогодний критический обзор прозы. И он попросил (впервые за долгие годы наших отношений) пособить публикацию повести А.Смирнова. Я это сделал. Прежде всего потому, что она пришлась диковинно к месту в ряду тех произведений, - тех, что я касался в своих «Заметках критика». Ещё в рукописи будущая книжка была положена на столик директора издательства, в недавнем прошлом председателя КГБ. В итоге несколько принципиальных для меня фраз были безжалостно убраны, а после словесов (речь шла о «Пе-чальном детективе»): «Уровень «концентрации зла в народе», говорит писатель, добился критического состояния» - уже на 13-й страничке книги явилась сноска: «Здесь и во многих других местах работы автор высказывает своё мнение, - то, что неблизко не вечно разделяется редакцией. - Прим. ред.». Не припомню, чтобы в этой серии ещё когда-либо применялась таковая форма редакционного присутствия.
Мы с Машовцом были дружны, но всё же не были друзьями. После «Трезвости и культуры» он совсем ушёл в са-мостоятельный бизнес. Его издательский дом «Русская семья» выпускал журналы, газеты, преимущественно семейной и детской тематики. Он несколько раз поднимался в финансовом положении вверх, столь же раз скатывался вниз и сно-ва начинал де-факто «с нуля». Он был по-хорошему упрям - думаю я, и «не в меру» авантюрен - считает супруга Таня, ко-торая, бесспорно же, ведает его лучше.
В один из благополучных дней он обратился ко мне с просьбой (второй и по сути последней за годы нашего приятель-ства) подмогнуть ему сформировать новейший журнал. Он ему уже даже наименование придумал - «Про влюбленность и не только». И отыскал «пе-ревод» какого-то мексиканского телесериала для печати в новом издании «с продолжением». Я согласился, но с услови-ем, что концепцию журнала разработаю сам. Коля выразил недоумение:
- Что значит, сам?
- Так, - объясняю, - я разработаю концепцию и предложу тебе. Если ты её примешь, при этом, естественно, возмож-ны встречные от тебя предложения, и я с ними буду согласен, то я готов стать главным редактором.
Коля хмыкнул.
- Журнал, между прочим, мой! - заявил он.
- Безусловно! Ты его финансируешь, ты получаешь доход, мы обговариваем его направленность, а я как наёмный ра-ботник журнал делаю - кажется, всё ясно! Стратегические "непонятности" за тобой, тактические за мной.
- Ну ладно, начинай. Посмотрим, что из этого получится.
Через несколько дней я положил перед ним концепцию. На согласование ушло, к его удивлению, совершенно немножко вре-мени. А через месяц я положил ему на стол содержание первого и второго номеров практически со всеми готовыми материа-лами. За минувший месяц мы с ним ещё нашли, не без споров, художника и приготовили оформление. А дальше нача-лось то, чего я остерегался больше всего. Коля стал "впитывать глазами" и вчитываться как обыкновенный редактор в предложенные материалы. Дни шли... Он читал... Времени для ознакомления он мог выкроить не много, ибо были ещё другие наличествующие из-дания, и их Коля тоже читал.
В конце-концов я не вытерпел. Говорю ему:
- Давай построим нашенские рабочие отношения таким образом. Я выпускаю журнал, ты по выходе с ним знакомишься и, если есть замечания, мне их высказываешь, а я их учитываю в дальнейшей работе. Журнал должен вылезать любой месяц, а ты ещё и половины одного номера не прочёл. При твоей загруженности охота во всём участвовать лично по меньшей мере странно.
- Журнал, между прочим, мой! - ещё раз повторил он.
- Верно, только журнала в то время как нет, именно потому, что у тебя на него нет времени. Бегать к тебе, согласовывая каждую запятую, - так журнал никогда не выйдет. Я еще раз предлагаю перестроить наши сугубо производственные отношения. Или ищи другого главного.
Первый номер вышел с моей фамилией в выходных данных, но без меня. Просуществовал он года два, на большее Ко-лю не хватило.
Он воистину был упрям. Была в нём, как я тогда ему говорил, «комсомольская упёртость».
Но не безнадёжен. Через несколько годков я обратил внимание, как он начинал очередное издание и все тактические во-просы возвращал «на откуп» главному редактору.
- Осознал? - стараясь не язвить, спросил я.
Коля махнул рукой.
- А мне жалостно тот журнал, - заметил я.
Больше к теме несостоявшегося партнерства мы не возвращались.
Впрочем, к тому времени Машовец давнехонько уже оставил критику. Собственно, ещё будучи главным редактором изда-тельства «Молодая гвардия», он перестал "кипуче" ею заниматься. Почему? Я никогда не задавал ему такого вопроса. Могу лишь выложить своё мнение. Во-первых, жутко хоть отбавляй времени отнимала работка в издательстве. Во-вторых, и это была, вероятно, основная причина, истинная критика - неизменно если не драка, то боксёрский поединок. Бьёшь ты, но и тебе достаётся не меньше. А тут должность, номенклатура, положение. Целят как бы бы в тебя, а «подставляешь» изда-тельство. Сам ли это врубился Коля, или помогли, объяснили? Факт остаётся фактом - Машовец-критик замолчал.
Однако окончательно швырять писать ему не хотелось. И он попробовал обратиться к прозе. В 1987 году у него вышла ма-ленькая книжечка «Снежный ком счастья», названная по одноимённому краткому опусу из сборника, лучшему, на мой взгляд, из включённых туда. Он и по сей день нравится мне. А тогда... Нет, через несколько лет я составлял для издательства «Рус-ский язык» сборник рассказов о любви и включил в него «Снежный ком счастья». Но и тут Коле не повезло. Уже в разга-ре была перестройка - государственные издательства от большого разума их руководителей одно за другим прекращали существование. Рухнул и «Русский язык». Редактор издания в последние дни передал мне (на память!) сверку несостояв-шейся книги с рассказиком Коли. Я с ней зашёл к нему на работу, показал, рассказал.
- Не судьба! - сухо сказал он.
Машовец был не единственным из нашего поколения, напрочь порвавшим с литературной критикой. Чуть позже я кос-нусь и других имён. А в текущее время хочу сказать, что в юности часто доводилось слышать, что, мол, в критику идёт тот, кто сам нифига накропать не может, вот и берётся учить, критиковать других. Случалось лицезреть и такое, но, должен заме-тить, шибко многие из нас, прекратив выступать в качестве профессиональных критиков, позже полностью состоялись в про-зе. Назову хотя бы Лёню Асанова, Серёжу Плеханова, Володю Коробова, Женю Шкловского, Серёжу Лыкошина, Игоря Штокмана, Серёжу Боровикова... Надо признать, младые критики, о которых я пишу, были нимало даже не бесталанными людьми. Просто крайне резво новоиспеченная коммерциальная литература отбросит их за ненадобностью в сторону, и они окажутся не у дел. Такой разворот собы-тий выдержат не все.
Был ли Машовец критиком с искрой божьей? Наверное, нет. Я никогда бы не стал его даже сравнивать с тем же Се-лезнёвым. Но вот слышу вовсе давеча с телевизионного экрана вещает весь из себя преуспевающий Эдуард Ус-пенский. И внезапно со злостью, так контрастирующей с его довольным видом, вспоминает он давнюю критическую статью «Кто усыновит Чебурашку?». При этом писатель, чьи книги лежат на всех без исключения прилавках, перевирает фамилию автора статьи. Но главное, он до сих пор не могет забыть, как его, такого великого детского писателя, посмел в свое время оскорбить критик. Надо ли говорить, что тем критиком был именно Машовец?! Перечитывая в данное время Колины критические работы, видишь, как нередко он был прав. Например, когда писал: «Одино-кие, безродные, как бы они сами ни старались утаить свою скорбь за весельем и беззаботностью, постоянно вызывали со-чувствие и жалость. Чебурашку, как и отдельных других героев нынешней детской литературы, жалко ещё и потому, что при рождении своём они были обделены сердечным теплом и подлинной любовью автора. Впрочем, народная муд-рость гласит: родителей не выбирают...»
Коммерческий план «Чебурашка», начатый Э.Успенским детской книжкой, продолженный в первую очередь мультипликацией, опосля мягкими и не весьма мягкими игрушками, ушастый Чебурашка, ставший логотипом на тарелочках и других товарах, оспоренный в бесконечных судах с художником за авторское право, наконец, закреплённый в олимпийском символе, не принёсшем нашей державе ожидаемого большого фарта (кто-то из спортсменов на всю державу нерадостно пошутил: «Навер-ное, Чебурашка злоключение принёс»), полагаю, литератор тем не менее могёт сосчитать удачным деловым проектом. Ведь тираж историй про Чебурашку, злую старуху Шапокляк, крысу Лариску и крокодила Гену нынче наверно не меньше времени звучания каких-нибудь «форматных» популярных мелодий словно бы «Муси-пуси» или «Джага-Джага» Кати Лель. Но возможно ли всё это наречь явлением, связанным с прибавлением ума-разума в детишках и созданием у них духовно-нравственного, гражданского начала в родной непростой рыночный век? Или и впрямь, всё на продажу? Вопрос скорее все-го риторический, оттого что Э.Успенский никогда не скрывал того, что для него есть литература: «Я надеюсь, право на интел-лектуальную имущество заработает. И тогда... Чебурашка, котик Матроскин, Печкин, Колобки, пластилиновая ворона, «Радионяня», «АБВГДейка», Жаб Жабыч, Вера и Анфиса и др. герои принесут мне надлежащие их популярности ди-виденды».
А потому как вопросный мотив Машовца «Кто усыновит Чебурашку?» задан был ещё в 1981 году, когда и помыслить про формат «Му-си-пуси» было невозможно. И кому-то он показался «прямолинейным до анекдотичности».
...Сын генерала, миновавший учебную организацию ЦК ВЛКСМ, узловой редактор комсомольского издательства Машовец-критик все время должен был осматриваться на то, как его словечко отзовётся. Не в умах и сердцах читателей, а в сознании хозяев ком-сомольско-партийных кабинетов, от которых он уж очень многим зависел - положением, зарплатой, тремя дочками, ко-торых надобно было растить, вручить образование. Отсюда его внимание в литературной критике к тому, что сказать, и уже по-том, как сказать. Мастером-стилистом Коля никогда, увы, не был. Любому читателю его работ даже тогда было видно, как он был зажат.
В то же время Машовец мог отыскивать верные направления, имена, темы, проблемки - в этом он был силён. Но начи-нал писать и как-то скрыто для себя скатывался в форму идеологического обзора для отдела пропаганды и агита-ции. И тогда на странице в пишущей машинке появлялись ужасные строчки как будто таких: «Общественная проблематика - понятие ёмкое, сложное. На своём XXV съезде партия, подведя итоги достигнутому, отворила свежеиспеченные виды на будущее движе-ния по пути коммунистического строительства. На фоне грандиозных проектных планов десятой пятилетки - пятилетки эффектив-ности и качества - снова оцениваешь роль и величие искусства в идейно-нравственном воспитании человека». И это где? В статье про В.Шукшина, В.Личутина, В.Белова, В.Распутина, В.Липатова. Даже для тех, советских, лет это был явственный перебор! На кухне со мной он говорил нормальным человеческим языком - в силу того что что по-товарищески общался с приятелем. В очередной статье, идущей в печать, в нём нежданно просыпался бывший инструктор отдела культуры ЦК ВЛКСМ, которому из всех пластов русского языка знаком лишь один - канцелярский. Хотя, конечно, как бросить взгляд на проблему. В этом жан-ре существовали тогда в критике и признанные мастера посреди маститых товарищей («Учились бы на старших глядя» ещё никто не отменял!). Достаточно припомнить вальяжно-зубодробительные выступления официозных Ю.Суровце-ва, Ф.Кузнецова, В.Оскоцкого, П.Николаева, В.Озерова или В.Кулешо-ва, - те, что я отнёс бы, правда, не столько к литературной критике, сколь к разухабистому политическому разбою. Доктора наук, члены всевозможных советов, коллегий, комиссий, они напоминали стойко сбитый партийно-литератур-ный клан принца Лимона и сеньоров Помидоров из сказки про Чипполино. Те же напыщенность и апломб, одинаковая политическая жвачка, схожий комплект общих мест и цитат из Ленина и последнего по времени Генерального секретаря ЦК КПСС.
Слава богу, Машовец был не из их числа. Потому что когорта перечисленных мной разухабистых профессоров-лите-ратуроведов была в курсе только одно дело: дискредитировать, уничтожать. А Коля, используя тот же жанр идеологичес-ких заметок, преимущественно стремился помочь, поддержать. А это, как говорят не только в Одессе, здоровенная разница.
В выборе тем для своих публикаций я знаю у Коли только один, на мой взгляд, прокол: его очерк творчества Гри-гория Коновалова («Русло реки народной»). И воззвание к иллюстративному роману Коновалова «Истоки» в пери-од возрождения идей сталинизма, с демонстрацией коноваловского портрета Сталина, с его духовностью и символич-ностью, таинственной приподнятостью над повседневностью, и попытка признать роман «Былинка в поле» образцом вы-сокого участка поэтического мышления, рассмотреть в нём «горячий, трепетный пафос познания» смотрелись тогда, а сего-дня тем более, сильно натужно и неубедительно. Говорю об этом только лишь потому, что для Машовца-критика рабочая вахта о Коновалове пришла всё же исключением, а не правилом. Он после того, как «завязал» с писательской и издательской работой, с головой ушёл в бизнес. Во времена всеобщего развала и брожения Машовец учредил филантропический фонд «Русская семья», сотворил и несколько лет выпускал жур-нал для семейного читки «Очаг» и детскую сказочную газету «Жили-были», позже при этом фонде "нарисовался" редкий музей «Дом сказок».
Но мчались дни, годы, на смену «семейным» и детским изданиям приходили печатные страницы, заполненные кросс-вордами, которые приносили деньги, но не давали душе желанной радости. И делалось заметно, как Коля всё больше остывал к издательскому бизнесу. Угас журнал «Очаг», он даже не захотел передать его дочке. Смолкла газета сказок «Жили-были». А вслед конкуренты выдавили его из финансового сектора кроссвордов. Оставался неужто что фонд с за-мечательными тремя музеями сказок, к делам которых он, однако, обращался всё меньше и меньше. Подступила депрес-сия.
Последний телефонный звонок - он мне делится о своей замечательной и оригинальной идее нового плана - сотворить компактную издательскую фирму, - та, что для богатых родных и близких людей людей, ушедших в мир иной, создавала бы художественно-иллюстрированную биографию умершего.
- Предстоит масса хлопот. Надо подыскать людей, умеющих прекрасно живописать, и чтобы были без каких-либо ком-плексов на сей счёт. Надо наладить связи с компаниями ритуальных услуг, чтобы своевременно узнавать, кто, где закончил жизненный путь из состо-ятельных персон. Без этой инфе коммерциал не состоится. Надо располагать информацией всё.
Я внимал его чуть-чуть ошарашенный. Приехали! Разве об этом мечтал человек, сказавший мне когда-то: «Критик дол-жен быть в курсе всё»?!
Но Машовец давно уже не был критиком. И давно уже не знал, не понимал, что проистекает вокруг, что будет завтра с ним, его детьми, внуками, со страной, которую, он думал, что знал, а вышло, что не знал, и оказалось, не очень-то ей ну-жен. И главное, Коля не знал, почему в жизни вышло так, что он остался и без критики, и без прозы, и без возможности воплощать редакторские идеи, и без любимых забот об изданиях, адресованных семейке и детям...

Продолжение следует