ПОГРАНИЧНИКИ И КОНТРАБАНДИСТЫ

Народному сочинителю Якутии, сопредседателю правления Союза писателей России Николаю Алексеевичу Лугинову исполнилось 60 лет. За плечами - десятки одаренных книг, спектакли, поставленные по его пьесам, художественный фильм, снятый по мотивам его романа «По велению Чингисхана». Завершена и сама трилогия о великом завоевателе, или точнее, по трактовке автора, о великом объединителе народов. Международная премия мира, присуждённая в Тунисе, Большая писательская премия России, уймище иных наград. Сейчас творческие интересы Н.Лугинова находятся в древнем Китае: беллетрист трудится над серией рассказов и повестей о великом мыслителе Лао Цзы.


Старого генерала, в соответствии его завещанию, предали земле у западного тракта, поставили немалый необработанный булыжник из красноватого гранита с синими разводами, чем то напоминающий грубоватый вид самого покойного. Надпись на нём гласила: «Всё имеет близкий себе предел, пограничную линию - там, где кончается одно и начинается другое. Но её необходимо охранять, чтобы не смешалось своё с чужим. Я посвятил всю свою житьё охраняемости пограничные линии и не жалею об этом. Сохраните границу!..»
И через немногое нимало время аки детская неожиданность вдруг закончил жизненный путь и Чжан Чжень, хотя до самого последнего дня был как будто ещё крепенький, и ежели чем и болел, то некий тоской; а в одно начало дня не проснулся, чем поразил - сам того, конечно, не желая - многих. И его захоронили в этом месте же, но только по правую сторонку старого тракта, да так, что данные могилки оказалась напротив товарищ друга, а между ними как рубежная линия пролегла вымощенная кремнистыми булыжниками дорога. Памятник старому контрабандисту соорудили дорогой, из тёмного отшлифованного мрамора, сознательно привезённого издалека. Надпись на нём вроде спорила с извечным, покуда живы были, противником. Она гласила: «Всю житуха я перемещал ценности через закрытые границы. И тем, я думаю, обогатил обе стороны. Я познал свободу без границ, и неволя не могла омрачить это. И в силу того что ухожу удовлетворенный прожитой жизнью...»
Предсказанье старого генерала активизация сбываться безотлагательно и с какой-то более того, поспешностью, как будто торопясь нагнать нечто упущенное, - и, как казалось, наперекор всем реально сложившимся обстоятельствам... Ну, кто этакий был Инь Си? Один из многих молодых начальников небольшого пограничного участка. Но высшее руководство округа обратило внимание как раз на него и стало упрямо продвигать его ввысь по служебной лестнице. Всего за три неких года он успел посетить в начальниках разных подразделений, зам. руководителя заставы, а после и самим начальником главной заставы Сань Гуань. А шесть годков назад, в 33 года, его назначили командующим северо-восточным пограничным округом. Хотя в его продвижении, если разобраться, не было нифига такого уж странного, если учитывать здоровое рвенье его и решительность в пограничном деле, подготовленность брать на себя ответственность в самом непростом положении - ну и, конечно, не одна десница в верхах, не один участливо его сопровождающий око средь сослуживцев-приятелей покойного генерала...
А сегодня Инь Си девятый уже раз совершил обряд поклонения учителю. Значит, до главного события - приезда сюда великого Лао Цзы - остаётся гладко год.
Рос быстро, да, но и непочатый край препятствий пережил Инь Си за сии девять лет... Бессонным трудом, большими усилиями, а всё же удалось удерживать рубежную линию на замке.
Но, оказалось, труднее всего выдерживать изо дня в день повторяющееся тупое однообразие - да, из месяца в месяц, из года в год... Случилось то, о чём предупреждал пожилой пограничник: «опостылеет служба, а ты терпи...»
Инь Си терпел, но искал какое-нибудь снадобье супротив этой изначально присущей трудовой вахте напасти; и неожиданно, как показалось ему, нашёл выход из однообразного хождения по кругу: принял решение сходить не пассивным путём терпеливого ожидания, а активным поиском смысла. Тем самым он остановил свой выбор маршрут не долготерпеливых китайских пращуров своих, а окончательно других - хуннских, своенравных и непокорных.
Дело сиё куда более чем давнее, безупречно запутанное, спорное. С одной стороны, следование тому, о чём древние южане говорили так: «Всему своё время. Не вмешивайся в течение того, чему всё одинаково суждено свершиться: не торопи, не сопротивляйся и, главное, не избегай, не уклоняйся, а готовься принять неотвратимое опробование таким, какое оно есть. Даже если свершится немалый потоп, пройдёт время, влага спадёт, обозначатся свежие берега, русла проток и притоков. Надо только суметь дождаться...»
С прочий стороны, всё нутро восстаёт против такого безропотно примерного поведения, лишающего человечка всякой свободы соорудить выбор. Если существует у него осознание ценности своей жизни, то как он могёт не удирать от опасности, не противиться явному насилию?!. И, в финале концов, как здравый человечек имеет возможность до таковый мере надеяться на незрячий случай, на неизвестное провидение, на простое везение, наконец? Даже считающиеся тут дикими их пращуры хунны и тюрки с их великой верой в Тенгри, по которой судьбинушка каждого ещё до рождения самим главным писарем небесной канцелярии Усун Джурантаем записывается на каменных скрижалях, в мгновение ока среагируют на любую опасность не только на их жизнь, но и на малейшее посягательство на их свободу, обычаи, быт, на своё соображение даже.
Другое дело, что с их горячностью и безоговорочностью суждений не стоило бы, может, на многие вещи так скоро и однозначно не по-детски реагировать, оттого что из за этого делалось порой как собак нерезаных такого неумного, необдуманного, чего не следовало бы делать. Но что есть, то есть, таким сложился их нрав за многие века кочевой жизни. Возможно, что именно та строгая натура и кочевой образ житухи сделали их такими, сильно огранив все черты их родового лица, все душевные качества и привычки, и с этим ни черта уж не поделаешь.

Вообще же, северяне и южане - данное сейчас два совсем разных населения с практически что противоположными во всём ценностями и направлениями как житейской, так и высокой мысли. То, что для оседлых южан является добродетелью, для северян кочевников подчас - бесспорное зло.
А обитатели Чжоу по оседлому образу жизни, по языку хотя и близки к южанам, но по крови-то в основном произошли от северных соседей, и это смешение во многом несовместимых и взаимоотрицающих начал, похоже, и предопределило все их внутренние и внешние специфичные противоречия.
Но, загадочное дело, по сравнению с маленькими и щуплыми южанами эти большие от природы, статные великаны из Чжоу абсолютно продули тем во всём. Ибо в Чжоу всё южное стало общепризнанным каноном красоты, сообразности и меры - в общем, принятой всеми нормой, которой все руководствовались, подражали или, по крайней мере, к какой стремились приблизиться.
А всё северное однозначно отвергалось, считалось некрасивым, даже неприличным, признаком грубости, дикости и некультурности.
Такое касательство к северянам сложилось не только из-за высокомерия южан, но и как следствие непрерывного враждебного напора, вековой агрессии соседей с далёких северных степей и ответной враждебности и неприятия. Нет, общая жизненность северян и южан в течение многих поколений свела их внешнее различие без малого на нет, не тотчас и отличишь. Их разделяло то, что жители Чжоу, освоившие азы земледелия и давным-давно перешедшие на оседлый образ жизни, с радостью старались перенимать всё южное, при всем при том оно с трудом и в основном нехорошо прививалось к их характеру, потому что нравы, обычаи, язык и культура Чжоу всё таки оставались в основе своей произошедшие от хуннов...
Прошла, наконец, унылая мокрая зима, в особенности давившая своими метелями, холодом, вселенским неуютом. Но весна сейчас наступила резко. Стоило всего несколько дней подуть тёплым южным ветрам, как разом обнажились склоны гор и радостно потекли мутные ручейки первовесенья.
Генерал Инь Си любил являться в крепость старой заставы. Всё, что совершается здесь, кажется значительнее серьезным и обстоятельным. Даже думается здесь иначе, чем где бы то ни было. Получается, что на мысли влияет даже сама обстановка, сильно продуманная планировка старой крепости, с башни которой открывается идеально неповторимый видон величественных вершин Куньлуня.
Инь Си мог бы часами глядеть на эту почти неземную красоту, если бы не занятость. И, не вполне понятное дело, в подобные моменты в башку приходили совершенно нездешние, не связанные земным необыкновенные мысли, вроде бы Некто навлекал их на него, насылал... И сей безликий Некто в их незримом общении то заделывался выразительным горным склоном, то устремлённым в небеса кипарисом, то тучей с грозовыми проблесками, он отовсюду здесь смотрел на него стооко, с огромным пониманием и, казалось, посылал ему целые сонмы чувств и странных ощущений. Таких ощущений, - тех, что не разрешено ни понять, ни определить, потому как они ни на что не были похожи. А человеческое воображение, с горечью понимал он, работает в основном только на близком подобии, схожести... А если этого нет, то из нагромождения невообразимого, невнятного душе он выбирает себе только то, что хоть чем то ему напоминает уже знакомое.

И сейчас, в этот именно момент, данный Некто в образе старого генерала Дин Хуна вошёл в комнатку на башне. Да, он любил когда-то, при жизни, также стоять вот так у окна и взирать на завсегда меняющийся от времени дня ли, года, но "всю дорогу" неизменный облик Куньлуня.
Инь Си не оглянулся. Ибо даже обернувшись, он, конечно, никого не узрел бы. Но он ясно ощущал незримое наличие своего наставника. И то ли показалось, то ли в самом деле в светелке распространился аромат смол, - те, что порой предпочитал пережевывать генерал, и даже аки послышался специфический скрип старого кресла под грузным телом - там, у камина, где предпочитал он сиживать в последние годы и взирать на огонь.
Нет, поворачиваться не стоило. Он знал, что всё равно никого не увидит на пустом кресле перед холодным камином. Но и чувствовал, что преподаватель здесь и готов, и хочет внутренне с ним разговаривать.
- Так на чём мы остановились?
- Я уже не помню, учитель, ибо мы не останавливались, а всякий день по-своему продолжали начатый разговор...
- Во первых, не в одно прекрасное время уже прошу тебя, не обращайся ко мне так... Я не учитель. Я - генерал, причём старой грубой закваски, где мне до учителя, до учительства... Я бывший командующий, а ты - нынешний. Поэтому мы с тобой будем знаться на равных.
- Нет, извините, но я не могу чувствовать себя равным Вам. Вы мне передали, при всём Вашем желании смогли передать лишь деталь своего опыта. Ваш навык куда больше и "всю дорогу" будет старше моего, а мой - вечно производный от Вашего. И какое равенство не исключает возможность быть между изначальным и производным от него? Я не могу сделаться самостоятельным, независимым от вас, как элементность не сможет быть независима от целого, и никакого равенства, значит, быть не может. Иначе разрушилась бы связь поколений, чего пока, хвала Всевышнему Тэнгри, не произошло. Я Ваша часть, в меру сил Вас продолжающая, то есть ученик Ваш и горд этим... А ученик до финала житухе остаётся им, нехай даже и обучает других, своих уже учеников.
- Что ж, ты обучился мыслить в одиночестве. Ведь начальствованье - это одиночество, да. Ты можешь сколь угодно выслушивать других, достигать соглашения с подчинёнными или нет, что-то хватать из их предложений или даже полностью перенимать их - но решение-то, а значит и ответственность на себя, принимаешь ты один... Да, логика в твоём рассуждении есть. Но потому как нас всё учит, нужно лишь мочь учиться. Камень на тропинке, о - тот, что все спотыкаются, - и тот учит, и надобно бы сосчитать за лучшего наставника весь мир, какой он ни есть... Кстати, а подлинный твой педагог Ли Эр сегодня вот, в сию минуту, золотой лопаточкой чистит своё ухо... А вот его лишенный смысла слуга на серебряном подносе вносит ему чашку какого то отвратительного отвара... фу-у, какая гадость! Не знаю, что тошнее: старинный этот болван себе на уме или отвар, который он несёт... И в этом весь Ли Эр с его непонятными причудами.
- Вы думаете, это причуды?
- А как расценить то, что вот уже полвека он держит примерно себя на службе этого дурака? Конечно, дураков много, но такого, какой у него, оттого что даже умышленно не сыскать. И пьёт, вдобавок, из его рук всякие гадости...
- Видно, делает он это неспроста.
- Ну-ка, ну-ка... Я тоже это подозревал. И отчего же, по-твоему?
- Ну, я могу только гадать, как и Вы... Такой слуга ему нужен, наверное, как образчик, скажем, не глупости, нет, а простоты... Такие простецы видят мир поразительно цельным, как дети, и порой спроста скажут о нём такое, что и завзятым нашим мудрецам не сказать, не понять. Мир синхронно и крайне прост, и чертовски сложен, и истинному мудрецу надо зреть его в двух этих противоположностях. А отвары... Помимо их полезности, о которой мы можем только догадываться, они нужны ему, возможно, чтобы почувствовать контраст между пользительной внутренней сутью их и внешней, на вкус, отвратностью. Или отличалку между крайностями, скажем, между приятными и не очень...
- А ибо и верно... Молодец! Как я до сих пор сам не догадался об этом?! Да и меня-то, неотёсанного, грубого во всём пограничника он, видимо, удерживал за товарища тоже неспроста... или нет? Да-а... Мне даже как-то досадно стало - раскинуть умом так...
- О нет, мой наставник, он был и остаётся Вашим другом...
Тут Инь Си всё же обернулся и углядел то, что должен был увидеть: пустое кресло перед холодным камином. Он подёргал верёвку звонка, какой висел на первом этаже и звук которого из-за дальности и толщины стен здесь был совершенно не слышен.
Вскоре в двери предстала фигура старого Денщика. Он вошёл совершенно неслышно, будто не открывалась скрипучая заржавевшая дверь, подобно как он немудрёно прошёл через неё; и живо растопил заблаговременно заготовленными сухими дровами камин.
Дин Хун, показалось, с удовольствием хмыкнул даже, увидев своего слугу-сослуживца. А смотрелся древний Денщик неважно. Соломенные волосы совершенно побелели, недосужно синие глаза до того обесцветились, что почти не выделялись на желтоватых белках, вся его высокая, статная в свое время фигура с годами порядком усохла. Он стал ниже будто, но боевая осанка ещё удерживала его прямым, подтянутым.
Инь Си явственно представил себе, как старый пограничник довольным взором проводил своего Денщика:
- Ничего, он ещё послужит...
- Да уж конечно! Ваш Денщик хоть куда... - позволил себе сыронизировать Инь Си.- У него вся карьера впереди.
- Совершенно точно ты заявил - сам того не зная. Его узловой час наступит через год.
- Да? - Инь Си смешался на какое-то мгновение, не успев сообразить, что же будет через год. И не немедленно до него дошло, что через год сюда прибудет сам Лао Цзы... Но какое к нему, великому Учителю, имеет отношение старый Денщик, он так и не смог понять.
Через открытое окно, выходящее во внутренний дворик крепости, доносились короткие и резкие окрики командиров.
Инь Си, до этого стоявший у противоположного окна, нехотя оторвался от величественно-строгой картины гор, неспешно прошёлся взад вперёд по скрипучим половицам, далее подошёл к южному окну. Двор был полон «юными разбойниками» нынешнего призыва, которые только приступили проходить первичное обучение и в то время как ещё не допускались даже на кратковременные дневные дежурства.
Сейчас их обучали древним навыкам совместного действия, когда море людей вместе с тем и в равной мере делали одно и то же движение. В этом, казалось бы, самом простом действе выходит некое сложение их индивидуальных энергий, объединение разрозненных штатских в единое армейское целое.
Да, в их единых, под команду, движениях было нечто завораживающее. Звучит команда - и всё сплавляется в единое: волю, замысел, деянье...
Не сию минуту Инь Си отыскал глазами двух мальчишек, за которыми наблюдал с первого дня их поступления. Он выделил именно их из оравы - потому, наверное, что они чем то весьма напоминали его самого с другом в те уже давние времена отрочества. Они были такими же. Мальчик, что повыше и крупнее, по всему был, как он сам и покойный Дин Хун, северных хуннских корней. А иной - небольшого роста, щупленький, черноволосый, с широкими ноздрями - был прямо южанином. Постольку юных пограничников построили по росту, постоянно державшиеся рядом приятели стояли в настоящий момент еле-еле ли не в противоположных концах строя.

В этом мире многое строится на схожести, подобии, и только поэтому, скорее всего, Инь Си выделил из сотни юных пограничников будущего именно этих, в чём-то повторявших судьбинушку их учителей. И многое в истории упрочняется при повторении, подобно тому как кто-то заставляет нас затвердить потребный урок.
Инь Си вызвал старого Денщика, подвёл к окну и показал ему двух мальчиков, которых позже занятия велел привести к себе.
Проводив взглядом старика, Инь Си заметил камин заново полным огня... это когда ж он успел подбросить дров? Да и поленьев-то уже не оставалось тут... Перед камином всё так же стояло пустое кресло, но он не решался присесть в него. Оно как и прежде было занято старым хозяином, и юной генерал как наяву услыхал его оживлённый голос:
- А знаешь, когда я впервой увидал тебя с твоим другом лет тридцать назад, я так обрадовался!
- А чем Вы нас выделили из толпы?
- Конечно, сходством ситуевине - с той, когда начинали мы... И странно, что не по тебе выделил, а по товарищу твоему. Уж шибко он был похож на Ли Эр. Такая же огромная голова, оттопыренные уши, умные узкие глаза. Но, оказалось, я ошибся в нём. Большая его башка была пустой, а правильнее набитой мыслями о выгоде, с которой только в торгаши...
- Но не всем же заделываться пограничниками и философами. Кому то надо и торговлей заняться.
- Не огорчай меня, Инь Си, защищая ничтожных торгашей. Их сиюминутная своя выгода - это пена, да роса, - та, что на глазах испаряется, стоит только взойти солнцу смысла.
- Но это и жизнь. Без торговли и государству не обойтись, не устоять...
- Если это и жизнь, то её в отдалении не лучшая, а низовая, низменная часть. И чаще всего подлая, непотребная и постыдная. По-настоящему разумный человек не могет посвящать житиё этому занятию для посредственности...
Тут скрипнула дверь, это старый Денщик показался с двумя насторожёнными, до страха в глазах, мальчиками.
Старый Генерал то ли с любопытством, то ли с удовольствием хмыкнул и чисто бы в далекий уголок отошёл, чтобы не помешать. Но Инь Си ощущал его присутствие, его снисходительно-веселый заинтересованность к происходящему, к этим мальчишкам.
Как только старый Денщик подвёл их к генералу, они тут же приняли строевую стойку, но страх, это было видно, не отпускал их: вызов их, жалких новобранцев, к самому главному начальнику был весьма необычен, и они не ждали от него ничего хорошего.
- Голову выше!.. Выше держать! Пограничник ни в жизнь и ни перед кем не должен спускать голову. Как бы тяжела ни была служба!
- Дьа... Дьахсы.
Ага, они ответствовали на хуннском восходящим к тюркским наречиям - словом, обозначающим повиновенье: «слушаюсь», «есть»...
- Я вижу, вы испугались - почему?
Новобранцы боязно опустили башки и молчали.
- Сказано - головы держать! И отзываться чётко и ясно, когда спрашивает старший! - сурово заметил на это стоявший позади старый Денщик.
- Мы думали, что нас будут наказывать... - ответствовал за обоих меньший ростом, южанин.
- А неужто что-то нарушили вы, чтобы вас наказывать?
- Н-нет, словно бы бы...
- А чего же тогда боитесь? Солдат не должен трусить никого и ничего, даже наказаний. Если наказанье за дело, то это для вашей же пользы. И для закалки тоже.
- Ну, немного ли что... Может, мы не заметили своего проступка, - уже смелее ответил за двоих ободренный словами генерала южанин.
- А этот твой приятель - почему молчит, как глухонемой?
- А он... он попросту длительно думает.
- Это ещё почему?
- Наверное, потому, что он хуннских корней.
- А что, хунны долговременно думают? Странно... А ты откель это знаешь?
- Так все говорят.
- Да-а... Если так, то, наверное, скверно быть настоящим хунном, как ты думаешь?
- Наверное, плохо. Они же такие... некрасивые. Неотёсанные, говорят.
- Что ж, может, и так... Но у нас тут все равны, запомни это. Ну, а почему ж они тогда во многом превосходят южан? Как ты думаешь?
- Да они же все таковые большие, высокие ростом, вследствие этого и сильные. Да и на лошадях всегда.
- Да, ты прав, лошади - это для бойца крупное преимущество. И плохо, что у нас тут самое малое лошадей. - Инь Си сожалеюще вздохнул и обратился к белобрысому: - Ну, а ты что молчишь?
- Он стеснительный, - тут же вставил словоохотливый друг.
- Нет, пускай сам ответит, если не немой. Как тебя зовут?
- Дин Лю...
- А может, ты родич генерала Дин Хуна?
- Нет, но у нас с ним общая родовая кровь, мы с смежных деревень.
- Ага, вот как? Это хорошо. Очень хорошо! А вызвал я вас затем, чтобы доверить ответственный пост, находящийся на подступах к заставе... Дежурить будете сутки. Спать только по очереди. Сейчас весна, с той стороны способны быть лазутчики или даже подступить вражьи войска... И вы загодя должны предварить заставу об этом. Понятно?
- Дьахсы! Понятно.
- А в текущее время идите, готовьтесь. Скоро вас проводят туда. Смотрите, будем проверять, как вы там дежурите.

Когда мальчишки ушли, наступила загадочная тишина, совершенно не такая, какая была до этого... но какая? Иная, другая... В ней не было ныне пустоты, в ней предстал какой-то ожидаемый смысл. А что такое смысл, это что, нечто материальное? Имеет вес, объём, форму, цвет? Нет, но он порой меняет нашенское существование сильнее, чем какая-нибудь грубая материальная причина. Ведь что то и в текущий момент круто изменилось, он это почувствовал... Но что? Что? Да, тут были и есть их постоянные, подчас увлекательные мысленные разговорчики со Старым Пограничником - или, скорее, его, молодого генерала, с самим собой, это-то будет реальнее, вернее... хотя кто знает, кто скажет наверняка? Слишком видимо-невидимо тут всяких странностей, чтобы всецело отрицать их разговорчик через порог смерти, а точнее - сквозь неодолимую, казалось бы, стену её... Слишком много, да.
А в настоящее время вот, опосля ухода этих двух сопливых ещё новобранцев, здесь осталось Нечто. Нечто непонятное, тяжело определимое, но внушающее надежду... А что, надежда, как и смысл, тоже многое преображает. Даже так реально сказать: надежда на смысл... Что? Говорить точнее? Ну, не могу я безотложно и метко высказать то, что не имеет определённых координат.
- А я вот раньше, при той жизни, ответил бы на это так: если предмет не имеет абсолютно верных координат, объёма, формы - значит, его просто нет. Но сейчас, конечно, я нахожусь в сложном, двусмысленном положении одновременного присутствия и отсутствия... Меня как бы и нет, ибо меня невозможно ни потрогать, ни даже увидеть, но я же и есть. Неба тоже не потрогаешь, звёзд посреди дня тоже не увидишь, но они же есть...
- А возможно мне задать один щепетильный, быть может, вопрос? Я понимаю, что, возможно, для Вас существует некое табу на это, но сильно уж хочется знать...
- Попробуйте...
- Я почти на все сто знаю «ту», прошлую Вашу земную жизнь. Жизнь легендарного для нас генерала Дин Хуна. Но, уж простите, хочется мне узнать про Вашу нынешнюю жизнь... Как, где Вам живётся ныне?
- Э-э, нет... Это вопрос, на который не может быть ответа. Но если даже и отвечу, ты всё равно ничего не поймёшь, потому что и это знание, и ощущения находятся за гранью вашего бытия, и не найдётся даже словесов на человеческом языке, чтобы хоть как-то растолковать всё это. Да и воспрещено тебе про это знать, ибо такое знание внесёт неучтённые изменения в твоё сознание, в поведение. Существует высший порядок, нерушимый закон, по которому определено, что всему своё время, своё местечко - которые откроются перед тобой только потом, когда ты перейдёшь эту самую загадочную в мире границу... Ни раньше, ни позже. Так что не торопи время своими несвоевременными, лучше не назовёшь их, вопросами. Всё это не убежит от тебя. Надеюсь, я ясно сказал?
- Ещё бы! Я и сам подозревал, что это так... Простите меня.
- Я то что... Я готов тебе многое прощать. Но этот вопросный мотив был не столь бестактен, сколько бессмыслен. С таким же фартом ты мог бы вопросить у первого попавшегося на дороге, что тебя ждёт завтра... Нет, тебе с твоим уровнем восприятия существования никак запрещено было задавать эдакий вопрос. Ты меня понял?
- Так точно, господин генерал! - Инь Си вымахал перед пустым креслом и щёлкнул каблуками. - Есть не задавать глупых вопросов!
- Ну, хорошо... хорошо, генерал. Я-то никому не скажу, но тут всюду - как и у вас там - присутствуют «уши», которые слушают и слышат не только озвученные слова, но и мысли наши, и делают неблизко идущие выводы.
- Да? Неужто и там?!.
- Везде. А как же иначе? Всегда так было. И, кажется, будет всегда. Видимо, верно делают, ибо за нашим братом зрачок да глаз нужен... Чтобы в родные ряды, в мозги нашенские не затесался враг. А их кругом хватает, врагов.
- Похоже на то... - Инь Си хотя и смутился, а всё-таки возразил: - Но как-то оскорбительно испытывать тайную слежку за собой. Это что же, знак полного недоверия?..
- Конечно, где-то и так... Но потому что основное не то, что мы сейчас думаем и ощущаем, всё это пройдёт и исчезнет бесследно, считай. А "закавыка" общей охраны - всего мира, а не одного только бывшего моего государства, - незыблемости извечно установленных границ... Да, это будет всегда.
- Значит, родная канцелярия не кончается - нигде... - Невольно вздохнув, Инь Си дёрнул за верёвочку звонка и велел Денщику доставить вина и дров. А когда это было исполнено, взял кочергу, разворошил жаркие угли в камине и подбросил сухих поленьев - которые, развесело потрескивая, сразу занялись пламенем. Затем из глиняного кувшина разлил винцо в два сосуда и один из них выплеснул в огонь, туда же подложил закуску. Огонь приподнято взнялся, весело затрещал.
- Я точно сделал, мой наставник?
- Огонь тебе сказал, что - да!..

г. ЯКУТСК