ВЫЖИТЬ ПОСЛЕ ТРАВЛИ

Признаюсь: я не считаю Дудинцева большим художником. Он неблизко не постоянно был в ладах со словом. Но я весьма ценю его за смелость. Он завсегда мог "калякать" правду.
Владимир Дмитриевич Дудинцев появился на свет 16 (по новому стилю 28) июля 1918 года в городке Ку-пянск Харьковской области. Отец писателя, С.Н. Батков, - дворянин, был расстрелян в 1918 году харьковскими чекистами. Мать, К.В. Жихарева, - сестра милосердия; в 1921 году вторично вышла замуж за землемера. Первые вирши Дудинцев публично выпустил в 1928 году в «Пионерской правде». В 1940 году он окончил Москов-ский юридический институт и тогда же был призван в армию. Когда началась война, его отправили на фронт. Там он дослужился до начальника роты. Но уже в 1942 году ему не повезло: он под Ленинградом получил мно-жественные ранения обеих ног.
Одно время Дудинцев служил военным прокурором в Сибири, но после этого предпочёл заняться журналисти-кой. В 1946 году его взяли разъездным очеркистом в «Комсомольскую правду». За пять годков где он только не побывал. В поездках по державе юной автор нашёл героев для первых своих рассказов, составивших впос-ледствии сборник «У семи богатырей».
Как прозаик, Дудинцев прославился в 1956 году вслед публикации в «Новом мире» романа «Не хлебом еди-ным». Роман вызвал гигантский резонанс. Впоследствии беллетрист вспоминал: «Когда я черкнул «Не хлебом единым», роман вызвал мощную волну народного отклика. В Центральном доме литераторов имело место быть об-суждение романа. В зале сиживали более того, на полу. Но несколько кресел в первом ряду оставались незанятыми. Потом возникнули изрядные люди, которым расчищали дорогу бравые ребята. Они сели в сии кресла, вынули блокноты, ручки с золотыми перьями и приготовились слушать. Для человека, имеющего глаза и уши, этой картины было довольно для того, чтобы в его душе зазвучал знак тревоги, призывавший к максимальной осторожности. На трибуну один за другим выходили Тендряков, Овечкин, Каве-рин, Вс. Иванов, Михалков. И все они говорили, что «Не хлебом единым» - партий-ный роман и критичность его выработана XX съездом. Хотя замечательно знали, что писался он задолго до съез-да. Сидящие спереди одобрительно кивали головой: правильно, мол, хорошо. И как гром среди ясного неба на трибуну вышел горячо ненаглядный мною Константин Георгиевич Паустовский и поделился приблизительно следующее: «Роман, бе-зусловно, хорош, но съезд тут ни при чём, да данное и не важно, а основное - как точно схвачен тип Дроздова (главного противника Лопаткина), в них-то, дроздовых, всё зло и заключено...» Молодёжь, сидящая на галёр-ке, подняла похвальный шум. Люди из первого ряда лихорадочно заработали перьями. А в сиё время в «Роман-газете» уже набранный лежал «Не хлебом единым», не хватало только подписи для выхода в свет. И тогда два с половинкой миллиона читателей смогли бы сопоставить клевету, - та, что вскоре хлынула с газет-ных полос, с текстом и спросить: «Где же тут очернительство? Где ненависть к Родине?» Тактически, страте-гически было важно, чтобы роман опубликовали. И я, и Симонов это понимали. Поэтому Константин Михай-лович, сидевший рядом со мной в президиуме, посоветовал мне обозначиться и пробовать погасить сей страшенный эффект. Что я и сделал, подтвердив версию о благотворном воздействии на моё творчество съезда. Ну тут уж младые люди с галёрки засвистели, закричали: «И это ты, Дудинцев?!» («Труд», 1998, июль). Судя по всему, Дудинцев бессмысленно пошёл на предлогу у Симонова. Никакие ссылки на съезд роман спасти уже не могли. В верхах только ждали удобного случая, чтоб расквитаться с писателем по полной программе.
Команду на истребление передал Суслов. Именно с его подачи в СМИ явились зубодробительные рецензии партийных критиков Александра Дымшица и Михаила Храпченко. После чего первейший публикатор романа - Симонов тут же сдался, признав в марте 1957 года, что житиё у Дудинцева изоб-ражена однобоко. Никита Хрущёв в августе 1957 года заявил: «В книге Дудинцева есть и правильные, и шибко на-писанные страницы, но общее впечатление, что автор не проникнут заботой об устранении увиденных им не-достатков в нашей жизни, он умышленно сгущает краски, злорадствует по поводу недостатков». И тут же в противовес Дудинцеву Всеволод Кочетов настряпал близкий себе роман - «Братья Ершовы». Спустя годы Дудинцев сказывал работникам СМИ «Литгазеты»: «После всей этой истории, когда начался тяжелейший отрезок времени в моей жизни, Симонов, - тот, что ещё не съехал в Ташкент, не здоровался на людях, не по-давал мне руки. Это было шибко тягостно. Я подаю, а он не подаёт. Но потом, отойдя в угол, он останавливал-ся, оборачивался и мне подмигивал! Когда застрелился Фадеев, Симонов стоял у гроба в почётном карауле, а я с кучей писателей толокся близ и как черт из табакерки вижу: Симонов мне подмигивает. Лет через десять толь-ко мы стали с ним здороваться, и я услыхал знакомое: «Старик, как дела?» Именно Симонов подвёл меня к пониманию вооружённого добра. Все данные чёрные годы я жил поддержкой неизвестных читателей. Страна большая, и в ней оказалось как собак нерезаных людей, разделяющих мои взгляды. Сколько раз, бывало, в критический мо-мент нежданно-негаданно супруга говорит: «Убирала у тебя на столе, подняла картон, а тут деньги!» Кто положил - неизвестно. Ко мне приходили невпроворот разных людей... Писатели давали взаймы, когда я просил. А вслед ежели они умира-ли или разводились, оставляли жёнам право взыскания. И уж жёны взыскать не забывали. Один раз покойный Ваня Переверзев, артист, привёл меня к себе, раскрыл диван, где у него глубоко, как в колодце, ле-жали пачки денег, и сказал: «Бери сколь надо. Будут - отдашь!» А вот неизвестные люди присылали мне анонимные переводы, сберкнижки на предъявителя. Или, помню, как-то перед Новым годом, когда в доме во-обще ни черта не было, пришёл посыльный из гастронома и втащил немалый богатый заказ. Чего там только не было! Это прямо был дар анонимного большого начальства». Между тем «Не хлебом единым», необходимо признать, обыкновенный производственный роман. Уже в 2005 году данный роман экранизировал Станислав Говорухин. Правда, он придумал в картине прочий финал. Как полагал Говорухин, «Дудинцев не мог накропать всей правды, вы же понимаете. Даже то, что он написал, было позже запрещено. Какая судьбина могла ждать Лопаткина? Или он должен был сгнить в лагерях, или мог дожидаться кончины Сталина, расконвоирования, реабилитации и топтания по учреждениям с требованием возродить в правах и его, и его изобретение. И был третий вариант, славно описанный Солженицыным. Как умную техническую голову, Лопаткина могли притянуть к рабочем действе в одной из сотен шарашек, закрытых на-учно-исследовательских институтов, - те, что трудились на оборону. Но я думаю, что Дудинцев, который пи-сал роман с 1953 по 1955 год, даже не располагал информацией о существовании шарашек. Он уже, конечно, пообщался с теми, кто вернулся, и представлял себе первые два варианта судьбинушки Лопаткина. И этого обрисовать он никак не мог, тогда бы роман не заприметил свет. Оптимистический финал романа он очевидно писал, наступая на глотка собствен-ной книге» («Известия», 2005, 215). В кинофильме Говорухина собрался недурной ансамбль: Евгений Гришковец, Михаил Елисе-ев, Александр Розенбаум, Светлана Ходченкова, Виктор Сухоруков, Алексей Петренко. Но даже эти имена картину не спасли. Лента одним духом устарела. Теперь даже не верится, что вот за этакий типично производственный роман «Не хлебом единым» политическая элита в финале 1950-х годов Дудинцева немного не сгнобила. Писателя на практике отовсюду изгнали. Он оказался в сложнейшем материальном положении. А потому как на его иждивении было четверо детей. Исследовательница быта советских литераторов Валентина Антипина писала, как один из друзей Дудинцева «от своего имени забирал в разных издательствах рукописи на рецензию и передавал их Владимиру Дмитриевичу. Тот гото-вил рецензии и, заново же через друга, обретал гонорар. Ещё значительнее значительно помогла Дудинцеву старей-шая поэтесса Н.Павлович. Она вернула литератору все близкие себе сбережения, благодаря чему ему уда-лось взять полдома в деревне. Там он развёл огород, и какое-то время его семейка жила за счёт натурального хозяйства» (В.Антипина. Повседневная житуха советских писателей. 1930 - 1950-е годы. М., 2005). Когда Дудинцеву уже совершенно стало невмоготу, верхушка передала ему разовый заказ на перевод. В 1961 году пи-сателю официально разрешили под своим именем отредактировать подстрочник созданной ещё до войны повести корякского писателя Кецая Кеккетына «Эвныто-батрак». Позже Дудинцев попробовал "нарыть" избавление в фантастике. Он "намарал" несколько сказок. Что-то беллетристу даже дозволили напечатать, но крайне мизерным тиражом, чтоб гонорара хватило только на чёрный хлеб да на хвостище селёдки. Когда Дудинцев заикнулся о большем, ему дали понять: якобы его сказки оказались невос-требованными.
В некий миг Дудинцева «вытолкнули» в критику. Он стал обретать регулярные заказы от нового жур-нала «Литературное обозрение». Ему, в частности, предложили поучаствовать в дискуссии о городских пове-стях Юрия Трифонова. Однако всей правды вымолвить сочинителю не дали. В 1970-е годы Дудинцев принялся за свежий роман с условным наименованием «Неизвестный солдат». На этот раз сочинитель постановил произнести всю истину о том, как опосля войны всенародный академик Лысенко гнобил на-стоящих биологов. Тема данная оказалась жутко горячей даже для застойной эпохи, когда как бы бы все страс-ти по генетике улеглись, а самого Лысенко давнехонько развенчали. Люди, которые при Сталине и Хрущёве рьяно помогали Лысенко, не дремали и попробовали определить перед романистом тьму рогаток. Книга проби-лась в печать лишь в 1987 году, но уже под названием «Белые одежды». Публикация романа в журнале «Нева» вызвала громадных размеров социальный резонанс. Однако читающую пуб-лику зацепили не столь герои писателя. Народ заинтриговала ранее всего проблематика книги, споры би-ологов. Литература в данном определенном случае подменила собой историю. Хорошо это или плохо? Вместо прямого ответа я сошлюсь на Лидию Гинзбург. Она 16 марта 1987 года записала в своём дневнике: «Прочитала Дудинцева (первую треть). Всё время надобность отделаться от мешающих миновать художест-венных персонажей и узнать, что происходило с биологами. Но, несмотря на помехи, уяснять текст местами мучи-тельно. Вот так мы и жили. В разных вариантах, но так. З.Г. говорила: примета времени даже не террор, не безжалостность (это случалось и в другие времена), а предательство. Всепроницающее, не миновавшее никого - от доносивших до безмолвствовавших. По ходу житухе трудятся всяческие защитные механизмы. Обволакивают, подстилают соломку. Чтоб мы не орали от ужаса. Мы не видим картину проживаемой жизни. Всякий раз только частицу. И всяческий раз она - частичка - к нам или мы к ней приспособлены. А ныне минутами ретро-спективный ужас. Распахивается «бездна унижения». Как же это мы шли в эту бездну, шаг за шагом, нифига не пропуская» (Л.Гинзбург. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002). Однако уже в 1990-е годы «Белые одежды без малого все позабыли. Если кто и вспоминает сейчас этот роман Дудинцева, то лишь для того, чтобы прояснить для себя фон, на котором совершал близкое себе «деяния» Лысенко. Не спасла книжку и оперативная экранизация. Автор и режиссёр сделали ставку на Валерия Гаркали-на. Но он главную роль провалил. Первым художественную беспомощность «Белых одежд» почувствовал, кажется, прозаик Александр Борщаговский. В сентябре 1985 года он сочинял критику Валентину Курбатову: «Читаю в руко-писи циклопических размеров роман Дудинцева. Это о лысенковщине - ещё только вхожу, но с горечью и печалью: разруше-ния были сверх меры велики! Благородная по проекту книжица читается так, словно писалась в панфёровско-бу-бенновские времена, и хотя с другим знаком, а от ощущения ветхости оставить нельзя <...> Многое слиш-ком уж старомодно, вместо альковных диалогов - умничанье, «мозги фри». Однако уже через год позже публикации романа в журнале «Нева» Дудинцев получил Госпремию СССР. Я думаю, награду писателю дали не за художественное дарование, а за прикасание к раньше запретной теме.
Валентин Курбатов как-то заметил, что Дудинцев не бесполезно взял в наименования своих книг евангельские слова и не напрасно зачастую окликал христианские сюжеты. «В его героях есть исповедническая красота. Их убивают, распи-нают, а они завтра встают с новым именем и не дают правде померкнуть. Они узнают дружбан товарища в ораве по свету бесстрашия и братски берегут этот свет («Литературная Россия», 2003, 20 июня).
После публикации «Белых одежд», отвечая на "непонятности" журналистов, Дудинцев признавался: «Сейчас про-ветриваю мозги. Я "нацарапал" роман в 800 машинописных страниц, строчил сильно напряжённо, перетрудил голо-ву. Начались нарушения мозгового кровообращения. Теперь мне надо вновь прийти в форму».
Умер литератор 22 июля 1998 года в Москве. Посмертно в 2000 году журнал «Нева» издал его авто-биографическую повесть «Между двумя романами».
В 1998 году Е.Н. Володина защитила в Уральском вузе по романам Дудинцева канди-датскую диссертацию.