МЫ ВСЕ УЧАСТНИКИ ЕДИНОГО ПРОЦЕССА

Здравствуйте, Вячеслав Вячеславович!
Прочитал очередную «правду-матку» о Воронежской писательской организации и принял решение намарать вам открытое письмо.

1. ВЛАДИМИР ГОРДЕЙЧЕВ
Грустно заканчивается актуальный маршрут писателей из Воронежа на страницах вашей газеты:
Г. Троепольский - сумасшедший.
Г. Лутков - сволочь и прохиндей.
А. Прасолов - вор.
В. Гордейчев - сукин сын.
Разоблачил, наконец-то, своих коллег Юрий Гончаров, а приготовил всё данное к печати какой-то Михаил Фёдоров, адвокат.
А ныне уже сам господин судебный защитник издал на страницах «Литературной России» «Дело Владимира Гордейчева» о путёвках Литфонда и пропавшей из Союза писателей вешалке.
Мне в этом опусе отведена роль прокурора. Поскольку я в то время был председателем правления, мне надлежало радеть о справедливом распределении путёвок и сохранении имущества Воронежской писательской организации. И вот якобы я произнёс перед писателями речь в духе разоблачительных речей Юрия Гончарова. И к «сукиному сыну» (уже от моего имени) влепили ещё несколько безешек.
В. Гордейчев - клеветник.
В. Гордейчев - хапуга.
В. Гордейчев хуже Пиночета.
И в репликах не названных по именам писателей дополнительно прозвучало.
В. Гордейчев - упырь.
В. Гордейчев - Иудушка.
В. Гордейчев отозваться обидчикам не может. Я надеюсь, что стихосложители и критики, - те, что ценили Гордейчева при жизни, ещё скажут своё словечко в этой некрасивой истории. Нельзя молчать, когда громко звучит таковая ругань над могилой. Для Михаила Фёдорова сама погибель стихотворца является аргументом для обвинения. Вот как он сиё подаёт:
«Далеко бы взмыл Владимир Григорьевич, ежели бы от переедания, «перекупания» в море, «перележания» на пляже, «перелазания» по коктебельским сопкам ему нежданно-негаданно не стало плохо. В один момент проявились болячки от излишеств».
Вот и закончено «Дело Владимира Гордейчева». Обвинительное заточение гласит: закончил жизненный путь от переедания, от того, что чересчур нередко пользовался путёвками Литфонда. Оскорбление мёртвого тем, что сверх меры немало ел. Просто патология какая-то.
Затевая своё судебное разбирательство, господин защитник что-то перепутал или его мало что надо проинформировал соавтор по первой публикации Юрий Гончаров.
«Дело Владимира Гордейчева» вправду существовало, но не о путёвках Литфонда и пропавшей из Союза писателей вешалке, а о поздравительной телеграмме Солженицыну, которую он отправил от имени воронежских писателей. Я в то время был зам. председателя правления Воронежской писательской организации. Из российской столицы (из Союза писателей РСФСР) всякий год присылали "прайс" писателей, - тех, что надобно поздравить с той или другой датой. На Солженицына уже начались гонения, а в "прайсе" его фамилия сохранилась. Гордейчев долговременно ходил по кабинету с этим списком, сомневался. Потом спрашивает:
- Ну. Будем поздравлять Солженицына?
- Конечно, - заявил я. - В реестре есть. В Первопрестольной лучше знают, кого нужно поздравлять.
И Гордейчев послал телеграмму. Вот и всё правонарушение перед воронежскими писателями, перед Юрием Гончаровым, если не считать, что благоверная Гончарова ещё прежде удалилась от него к Гордейчеву. И потому что Гончарову не следовало толковать тех резких слов, которыми он охарактеризовал Гордейчева в первой публикации. Личные мотивы мешают ему быть объективным. В состав присяжных по этому делу ни один суд его бы не назначил.
К финалу восьмидесятых стало изменяться касательство к Солженицыну. Телеграмма опальному литератору уже не воспринималась как мировоззренческий просчёт, а наоборот, эдакий телеграммой, посланной в трудные для Солженицына годы, возможно было гордиться.
Состоялось отчётно-выборное собрание, на котором я в самом деле выступал с огромный речью - за избрание Гордейчева. И он был избран и до самой смертельного исхода стоял во главе Воронежской писательской организацией.
Дорогой Вячеслав Вячеславович, я был должен черкнуть это письмо. Гордейчева оскорбили, а меня оболгали. Владимир Георгиевич был моим первым литературным учителем. Перед поступлением в Литературный институт я несколько годков ходил к нему в семинар при журнале «Подъём». Я не выступал с погромной речью на писательском собрании, а Гордейчев не размахивал у меня перед носом кулаками, - как это изобразил в своём опусе господин адвокат. Вслушайтесь в диалог, - тот, что он сочинил для нас:
- Гордейчев хуже Пиночета.
- Я тебя удушу, как Сальвадора Альенде!
Выбор персонажей намекает на мою пьесу «Хроника одного дня», за которую я получил Государственную премию. Видите, как складно получается. Я его шарахнул генералом Пиночетом, а он протянул руки, чтобы задушить меня, как Сальвадора Альенде. Гранд Гиньоль да и только. Как же вы не заметили во всём этом выдумки?

2. ЮРИЙ ГОНЧАРОВ
Записки Юрия Гончарова, где он откровенничает о житухе и нравах литературной провинции, редакция назвала «Правдой-маткой от Гончарова». В записках он передал характеристики практически всем воронежским писателям. И без малого все характеристики отрицательные. Такое бывает с людьми. Об этом ещё Пушкин писал: «Мы почитаем всех нулями, а единицами себя». В этом смысле далось более того, Валентину Распутину, живущему в далёком Иркутске. Троепольский мне рассказывал:
- Я был в столице на секретариате. Приглашал Распутина в Воронеж. Он мне ответил: «Боюсь Гончарова». Я спросил: «Почему?» - «Гончаров пишет, что я стянул у него сюжет «Живи и помни».
Выяснилось: робеть необходимо было и Троепольскому, которого Гончаров вслед кончины назвал сумасшедшим.
История с приглашением Распутина в Воронеж могёт служить предисловием ко многим разоблачениям Гончарова. Есть некая частичка правды, а всё другое придумано. В данном случае истина содержится в том, что у Юрия Даниловича также есть повесть о дезертире, но сюжет там окончательно другой.
В записках, оскорбивших многих, Гончаров назвал Максима Подобедова (своего литературного учителя) дезертиром. В 1942 году, когда германцы катили к Воронежу, Подобедов не сиживал с винтовкой в окопах. Он сидел в кабинете - возглавлял писательскую организацию и книжное издательство. Городское начальство, - как пишет сам Гончаров, - сбежало, не эвакуировав даже госпитали и больницы. Максим Подобедов, поддавшись общей панике, тоже удалился из города, чтобы не очутиться на оккупированной территории, где его, как коммуниста, расстреляли бы..
Правда заключается в том, что писательский педагог Гончарова ушёл из города, когда его захватывали немцы. Но был ли он при этом дезертиром? Сомневаюсь. Для того, чтобы судить Подобедова судом военного трибунала, как дезертира, нужны факты и документы. Да его и не судили. Исключили из партии, а после этого поняли и восстановили.
Свои некрасивые истории Гончаров излагает по слухам и очеркам других людей. Для сочинения романа или повести этого достаточно. Предполагается, что читатель должен питать доверие писателю. Написал Виктор Гюго, что его герой Квазимодо. Какие имеют возможность быть сомнения, значит, Квазимодо он и есть. А когда обвиняется подлинный человечек в реальных поступках, нужны и настоящие доказательства. Всё, что мы читаем в записках Гончарова, это не компромат на известных писателей, а литература на тему компромата.
Если в случаях с писателями автор записок применял слухи, то для Евгения Тимофеева (работника отдела культуры Воронежского обкома КПСС) хватило и сплетни. Кто в настоящий момент будет доискиваться правды об этих бывших сотрудниках обкома КПСС. «Тимофеев сгорел, - пишет Гончаров, разумеется, с чужих слов, - встретился на одной певичке. После гастролей собрались её поздравлять, пошли в гримёрную, а там, мягко говоря, бордель. Вот тебе и цензор: возводил из себя суперидейного, а оказался обычным проходимцем». Даже как-то неуклюже уяснять текст на страницах серьёзного издания трамвайную сплетню: «попался на певичке», «проходимец». Да, у Тимофеева была должность, - та, что позволяла ему воспрещать и не пускать. У меня он снял из журнала «Подъём» статью «О движении русского языка», воспретил печатать в книжке о юной художнице несколько рисунков Нади Рушевой. Но это была не цензура Тимофеева, а цензура Советской цивилизации. Её просторно раскрытые ножницы не зависели ни от каких амурных похождений исполнителей. Нельзя выпрыгнуть из времени, как из брюк и стоять перед новыми поколениями голенькими, чистенькими и пушистыми.
Мы все участники единого процесса. Если нас заставляли изготавливать пирожки с вермишелью, то мы не только их ели, но и пекли. Цензурные страдания Гончарова порой переходили в цензурные радения.
Провинциальная писательская жизнь, Вячеслав Вячеславович, разнообразна и причудлива. В ней есть не только «Правда-матка от Гончарова», но и цензура от Гончарова. Юрий Данилович не трудился в обкоме КПСС, но время от времени выступал на их поле, так сказать, по вдохновению. В 1981 году он потребовал от властей города снять с репертуара спектакль в театре имени Кольцова, поставленный по пьесе чешского драматурга Богумила Грабала «Преследование поезда». Написал по этому предлогу послание первому секретарю обкома Игнатову, зачитывал это сообщение на писательском собрании в присутствии секретаря обкома по раскрутке Зарубина. Наконец, в обкоме имело место собрание социально активной части населения города, на котором Гончаров вторично выступил с чтением своего письма. Высокую нравственность писателя оскорбили альковные игры в этом спектакле. Создателей постановки он называл «колорадскими жуками от искусства». А как же, «правда-матка», как раз в этих словах и содержится: «сукин сын», «сволочь», «проходимец», «колорадские жуки от искусства» и так далее. Общественность города (университет, пединститут, журналисты, художники, писатели, делегаты профсоюзов и народного образования) Гончарова не поддержали, и спектакль в репертуаре театра остался и продолжительно пользовался фартом у зрителей.
Это был оглушительный случай, но вообще-то Гончаров постоянно находился в тихой оппозиции ко многим воронежским писателям. Он не выступал супротив них на собраниях, он про них рассказывал. И в этом жанре был неутомим. Я полным-полно раз слышал от него про «писателя-дезертира» Максима Подобедова и про всех, кого он упоминает в своих записках. Я доверял ему. Относился с пониманием к тому, что не любит стихосложителя Владимира Гордейчева. Но в последние годы Гончаров, видимо, "посеял" способность зреть отличительность между доверительным разговором за бутылкой горькой и фактом публичного оскорбления в газете. Напечатав устные рассказы Гончарова, «Литературная Россия» снабдила старому беллетристу скандальную славу.
Думаю, в редакцию уже поступают протестующие письма. Одно из них я прочел в Интернете. Женщина, живущая в Воронеже (выпускница Литературного института), изумилась тому, что реально так пренебрежительно чиркать о её любимом стихотворце Алексее Прасолове. Она обратилась прямо к автору записок:
- Я бы вызвала вас на дуэль, Гончаров и г-н Фёдоров, обоих. Увы. Прошли те времена. Но в настоящее время мне жаль, что прошли.
Устные рассказы писателя, которые вы, Вячеслав Вячеславович, назвали в предисловии к публикации «Правдой-маткой от Гончарова», данная леди назвала «Записками старого маразматика».
Неприятно "впитывать глазами" такую характеристику даже о том, кто сам любит награждать писателей словами хлёсткими, как пощёчины: сукин сын, сволочь. В младые и зрелые годы Гончаров "нацарапал" непочатый край серьёзных книг. Ему есть чем повстречать своё 80-летие. К юбилею в Воронеже выходит том его сочинений (800 стр.). Ну, и давайте поздравим цветами и телеграммами, выпьем за самочувствие автора. Зачем же применять близкий себе писательский авторитет для сведения личных счётов с мёртвыми?
Вы, Вячеслав Вячеславович, неосторожно черкнули в предисловии к публикации: «Юрий Данилович Гончаров - один из самых честных писателей русской провинции». (А ему, видимо, показалось - без затей один.) И в итоге удалась «картина маслом», как у Гоголя в «Мёртвых душах». Во всём граде есть только один приличный человек: прокурор; да и тот - свинья.
С уважением и надеждой, что письмо моё будет опубликовано.
К письму прилагаю поминальный очерк о Гордейчеве.


Эдуард ПАШНЕВ

Очерк Эдуарда Пашнева о Владимире Гордейчеве читайте в ближайших номерах.