КУДА ИДЁТ ЗАХАР ПРИЛЕПИН?

Владимир Бондаренко в одном инфо отметил: «Первая книга любого автора без малого вечно интересна. У самого последнего графомана найдется, что проговорить в первейший раз. Уже на вторую книжку кишка тонка у многих. А вот истинный беллетрист проявляется по третьей книге. Если она удалась, сиё уже не «молодой» и «подающий надежды», а немудрёно - писатель» (http://www.apn-nn.ru/pub_s/1450.html). Успех третьей книжки Захара Прилепина «Грех» доказал: в русскую литературу пришёл литератор настоящий.
В статье «Счастливая жизненность Захара Прилепина» Дмитрий Быков выводит писательскую родословную лауреата «Нацбеста-2008» из прозы Лимонова и Газданова и присовокупляет к ним Аксёнова, Луцика и Саморядова. Связь с первыми двумя хоть как-то объяснена критиком. Родство как будто бы в «переполненности счастьем». Не знаю, о какой «переполненности счастьем» возможно говорить, вспоминая «плотоядную», эстетски пошлую прозу Лимонова. Сам Прилепин считает Лимонова своим учителем, но утверждает: «...У нас с ним (Лимоновым. - Н.К.) как пить дать различные эстетики и организации координат. Я ребёнок русской литературы, а Лимонов - во многом наследник европейских писательских традиций» («МК в Питере» от 11 июня 2008 г.). Единственное, что объединяет их, - розыск нового героя в прозе, попытка «создать типаж нынешнего героя - бойкого и более того, агрессивного человека» (Там же). Думаю, что аналогичное «родство» у текстов Прилепина и с рефлексивно-эгоистическими повествованиями Газданова. Аргументация Быкова касательно генеалогической связи с остальными (Аксёнов, Луцик и Саморядов) остаётся для читателя загадочной...
Быков примитивно врубился мироощущение центрального персонажа романа «Грех». Герой романа не желает без затей «наслаждаться личным здоровьем, мощью и остротой восприятия». Он непрерывно борется с собой, обстоятельствами, окружающими людьми. В нём непочатый край интуитивно хорошего, доброго, воспринятого как традиционно нужное от деда и бабки и их уклада жизни.
Критик утверждает, что изрядный сочинитель должен строчить заразительно: «Чтобы когда герои пьют - читателю незамедлительно захотелось выпить, когда едят - есть, когда занимаются любовью - сразу же следовать их примеру» (С. 10). Заразительное активизация («В этой книжке есть ... энергия, храбрость, жизнестойкость, нежность» (С. 10) Быков обнаруживает и в особенности ценит у Прилепина. Но зоил не видит, не ощущает иного, куда более важного и посему пишет: «... Проза ...Прилепина переполнена радостным ощущением - радостным изумлением перед собственным существованием и великолепными возможностями, - те, что оно открывает» (С. 10).
В книге «Грех» все рассказы трагичны. Нигде нет безоглядного оптимизма и неисчерпаемого источника счастья, а основное - каждая деталь романа - подтверждение о непоправимых и невосполнимых для героя утратах. Во на вид благополучном повествовании «Какой случится день недели» умирает чудной и одинокий актёр Валиес, пропадает искусанная боксёром родимая псинка Гренлан. В «Грехе» - в заключительных словах о том, что такого «другого лета не было никогда» (Здесь и дальше контент цитируется по: Прилепин З. Грех: роман в рассказах. - М., 2007 - С. 79) - присутствуют крах обычного деревенского существования в итоге реформ 1990-х, а кроме того потенциальная скорая погибель доброго и целомудренного Захарки в антитеррористической операции в одной из «горячих точек».
«Карлсон» - рассказ, в котором по виду нет утрат, смерти людей. Однако на всём протяжении повествования передано страшное одиночество и душевная утомленность героя, скрупулезно скрываемая повествователем: «В ту весну я ушел из своего кабака, где "священнодействовал" вышибалой. Нежность к миру переполняла меня настолько, что я постановил пристроиться в зарубежный легион, наёмником. Нужно было как-то себя унять, любым способом» (С. 80). Без сомнения данная «нежность к миру» выразилась в озлобленности и одиночестве героя. Его себялюбие совершается во многом не из патологического эгоизма, а из окружающей духовной пустоты и внутренней духовной незрелости. Здесь у героя есть только казарменное прошлое, сообщения от брата-уголовника и вышивки подруги. От такого ничем не близкого мира герой хочет улизнуть в пустую романтическую мечту, а попадает в пустой мир «никчемных контор» и полупьяной блуждающей жизни.
Как продолжение «Карлсона» написан очерк «Колёса». Окружающий мир вычеркнул героя из жизни, выкинул на асфальт, будто котёнка с пятого этажа, погрузил на дно бытия. Здесь также могет быть по-своему хорошо. Но данное маршрут гибели, отвернуть от которого в состоянии только жуткий, неимоверный шок от несущихся перед глазами, огромных гремящих и сжигающих воздух колёс поезда.
Два мира - кабака и семейки - противостоят товарищ дружбану в очерке «Шесть сигарет и так далее». Работа вышибалой вносит в житьё героя разлад. Кабак - это грязища в прямом и переносном смысле. Символична финальная сцена отмывания рук по возвращении с работы. Не отмывшись от этой грязи, запрещено надвигаться к супруге и ребёнку: «В - тот, что раз опускал руки под влагу и смотрел, что стекает с них. Ребёнок в светлице плакал один» (С. 121). Рассказчик остановил свой выбор близкий себе мир и не сомневается, что дороже всего для него семья.
Боль и горечь утраты, а ещё осознание собственной «смертности» венчают счастливое семейное повествование, озаглавленное Прилепиным «Ничего не будет». По сути, это рассказик о том, что прекрасное, согревающее душу время и дорогие сердцу люди способны оставить безвозвратно из этого мира.
Эта мысль, только в отношении к ушедшему детству и друзьям, отразилась в самой трагичной, самой пронзительной части романа «Грех», озаглавленной «Белый квадрат». Совмещение разных проектов повествования - рассказика о беззаботном детстве и диалога повзрослевшего Захара с покинувшей сей мир душой Сашки - проявляет особую значимость образа этого мальчика в судьбинушке рассказчика, а также в структуре всего авторские откровения и, наверное, всего творчества писателя.
В статье «Слишком как собак нерезаных правых» («Огонёк», 2008, 5) Прилепин вспоминает о деревенском детстве и своём соседе Саньке, «простом и быть не исключает возможность не самом разумном пареньке» с решительным и открытым, добрым и дерзким русским характером. Захару-ребёнку (в рассказе), да и Захару-взрослому (в упомянутой статье) хочется быть похожим на него. Сравните: «Сашка был необыкновенный... Он нежно обращался с нами, малышнёй, не поучая, не говоря мерзких пошлостей, ни в жисть не матерясь... Сердце прыгало ему навстречу. Он позволял себе хохотать над местными хулиганами... <...> Я всю житиё искал повода, чтобы так вымолвить - как Сашка. Но когда находился предлог - у меня не хватало сил это произнести, и я кидался в драку, чтобы не перепугаться окончательно. Всю житуха искал повода, чтобы заявить так, - и не смог найти, а он нашёл - в близкое себе девять лет» («Белый квадрат») (С. 181 - 182). В статье же Прилепин вспоминает, как Сашка совсем двинул в челюсть мальчишке, рисовавшему свастику и восхищавшемуся Гитлером. Писатель завершает воспоминания так: «Сашу я не видел уже четверть века, но многие годы в дурных и унизительных ситуациях, когда унижали не меня даже, а нечто очень важное за пределами меня и надобно мной, я говорил себе: «Сейчас Сашка придёт и...» Слишком видимо-невидимо толерантности, знаете ли. Слишком зачастую я сам себе позволял всевозможные вольности, которые разрешать нельзя» («Слишком навалом правых») (http://www.ogoniok.com/5032/11/). Сашка - своего рода «мужик Марей» Прилепина. Его судьба, описанная в рассказике «Белый квадрат», - напоминание о трагичности наличия человека, о чрезмерно близком соседстве беззаботной и счастливой детской игры с мучительной смертью, непоправимой утратой. Память о Сашке, не сумевшем добежать до спасительного в развлекухе белого квадрата с криком «Чур меня!» терзает душу рассказчика.
В рассказе «Сержант» отразилась судьбина многих ребят, родившихся в 1970-х - 1980-х годах и служивших в Чечне в 1990-х - 2000-х. У главного героя обострённое ощущение Родины-России, трогательные воспоминания о семье. Счастья, переполняющего всю его жизнь, нет. Есть напряженность о близких, воплощение в жизнь своего долга, осознание всеобщего разлада в свой стране: «Я ужасно люблю свою землю... Но то, что расползается у меня под ногами, - аль это моя земля? Родина моя? Куда дели её вы...» (С. 247). Сержант судорожно ищет что-то незыблемое, твёрдое, за что реально уцепиться всей душой и выдержать в страшном, убивающем человеческое мире. Только Сталин, привидевшийся во сонном состоянии властитель советской империи со строгим и ясным лицом, «чуждым всему, что кровоточило внутри», и его «крепящий душу взгляд» (С. 248), позволяют сержанту не выйти с ума, внутренне собраться.

***

На протяжении всего повествования романа «Грех» обнаруживаются два сердечно дорогих рассказчику мира: ушедший в прошлое мир сельской житухи у бабушки и деда и обретённый мир собственной семьи. Жизнь у родных в деревеньке - «Лето Господне» Прилепина. Эта жизнь ценна не только оттого, что всё происходило на исходе благополучно-тихого совдеповского времени, но и потому, что всё наличие героя окружено любовью и заботой, спокойствием и ладом. Ладом в душе, в семье, в окружающем Захарку мире. Это российский лад, творимый самоотверженностью и христианской любовью. Тот лад, которого у повзрослевшего героя нет, но след от него, след основательный и незабвенный, освещает воспоминаниями всю его жизнь.
Обретение новой семьи проистекает в русле возвращения к тем же ценностям опосля долгих мытарств и блужданий в мире потерянных ориентиров, мире бессмысленном и чужом. Герой Прилепина - духовный наследник своих предков. В его сердце на веки вечные останется воспоминание: «Бабука (так он звал свою бабушку в детстве. - Н.К.) рядом, безмерно любящая меня, внимательная, ласковая... Мы немало калякали с бабукой, она играла со мной и распевала мне, и я тоже шибко её любил» («Ничего не будет», 176). Такое же альковное касательство у рассказчика и к своим детям. К младшему: «Люблю расцеловывать его, когда проснётся. <...> Господи, какой ласковый... А дыхание какое... Что мне весенних лохматых цветов цветение - отпрыск у лица моего сопит, ясный, как вслед причастия» (166). И к старшему: «Скоро заявится Глебасей, приплетётся на длинных заплетающихся ножках, дитя моё осиянное» (168).
Духовный путь героя Прилепина в романе «Грех» показан так: начинается он в пять-шесть годков примерно любящего сердца матери, рядом с дерзким, прямым и честным Сашкой, продолжается в патриархальной деревне у деда, бабушки и сестёр, где Захарка любим родными, чист сердцем, целомудрен, дарит не задумываясь тепло своей души близким и осознаёт ответственность за любой родной для себя шаг. Далее - строгий городской мир перестроечных времён, подхватывающий и муторно-пьяно кружащий героя в своих тёмных воронках. Посреди этого мира возникает влюбленность к удивительной женщине, любовь, рождающая опеку об окружающем и новую семью с прекрасными детьми. Здесь герой возвращается в лоно классических ценностей, уходя от пьяного блуждания в закоулках жизни, от пустой работы в конторах и кабаках. Финал - рабочая поездка в Чечню и смерть сержанта, спасающего своих солдат, отдающего жизнь «за други своя».

***

Дмитрий Быков выдвигает версию, что Прилепин пошёл в нацболы оттого, что ему было «стыдно за ту Россию, - та, что вокруг» (С. 7). Думается, заключение сделаться национал-большевиком началось не от срама за Россию, а от позора за то, что творит с Россией на протяжении многих лет либерально-рыночная власть. Стыда за Россию-Родину у писателя не было и в помине. Ощущение Родины в романе «Грех» соткано из тёплых воспоминаний о деревне и её умиротворённо-любовном бытии. Традиционная, истинная российская физическая реальность соткана из образов любимых, дорогих, родных по крови и духу людей, чьи сердца «выстукивают мелодию счастья» главного героя. Это мама, дед, бабушка, жена, дети, надёжные и простые товарищи (Санька и Сёма Молотков). Всё это для Прилепина - обычная реальность. Интересно, что Быков в своей статье о романе под словами «традиционная русская реальность» подразумевает не то, о чём мы сегодня говорили, а всю неустроенность, грязь, тяжесть, бедность, безликость и бездушность нынешней рыночно-демократической жизни, давящей, гнущей и спихивающей в могилку главного героя повествования. Нелепость такого понимания комментировать нет смысла.
Противостоит классической действительности та жизнь, которую русской никак не назовёшь: она заставляет получать вышибалой в кабаке и служащим в «никчёмных» конторах-однодневках, она толкает в паутину беспробудного пьянства, побуждает выплеснуть накопившиеся негативные ощущения на трудовой вахте в иностранном легионе, сталкивает с «людьми со страдающими лицами», вынуждает забыть, не считать о близких, чтобы не быть уязвимым для нового времени, и ведёт человечка к путанице понятий.
В романе классическая явь переплетена с действительностью нетрадиционной и противостоит ей. При этом, как правило, для героя романа характерно чёткое осознание оппозиций: проступок - добро; честь, честность - подлость, ложь; жизнь для других в любви, опеке и сострадании - эгоистическое существование. В интервью газете «МК в Питере» (11 июня 2008 г.) писатель признаётся: «Ни мыслить, ни мучиться я не умею». Трудно уверовать в подобные заявы позже прочтения книги «Грех». Страдание и сострадание пронизывают сердце главного героя и повествователя романа в рассказах.

***

Удивительно, но факт: критик Лев Пирогов не увидал в романе ни черта важнее описания деревенской уборной: «Лучшие страницы последней книги Прилепина... посвящены описанию дощатого сортира... Отличное описание, превосходный сортир» («Литературная газета», 2008, 29). На основании наличия описания нужника критик изрекает вердикт прилепинским произведениям, называя их «прозой верхнего низа». Трудно полемизировать с автором фельетона (именно таковой жанр избрал критик). Тем не менее кое-что скажу. Во-первых, когда зрение критика видит только второ-, даже третьестепенную пустяковина обстановки и выдаёт её за главное в произведении, жалеешь, что человечек так и не нашёл для себя подходящей профессии. Во-вторых, ежели придерживаться логике Пирогова, то «прозой верхнего низа» нужно назвать, например, роман Михаила Шолохова «Поднятая целина», где есть изображение походов «до ветру» объевшегося мясом деда Щукаря. В-третьих, если и изъясняться о «сползании высокого искусства», то лучше бы Пирогов разобрал в прозе Прилепина привычную для многих еврейских и нееврейских русскоязычных авторов (от Виктора Ерофеева и Владимира Сорокина до Андрея Синявского и Людмилы Петрушевской) ненормативную лексику. Она в «Грехе» есть. Но её в третьем романе набирающего силу русского автора из Нижнего приметно меньше в сравнении с предыдущими. И склонность налицо.
И ещё несколько словесов о статье Пирогова. Называть Эдуарда Лимонова и Генри Миллера учителями Захара Прилепина, так и не приведя хотя бы одного довода в полезность своего утверждения, - это дилетантство. А вот выдёргивать из одного интервью писателя, данного в октябре 2007 года, фразы и по-своему, в надобном для эпатажа публики контексте их преподносить - это низость. Да, о шукшинских чудиках (но ни капельки не о всей «деревенской» прозе) в интервью изданию «RE:акция» Прилепиным сказано: «Это одна из самых ненавистных мне эстетик в русской литературе, весь данный шукшинский мир мне омерзителен по сути». Непонимание части творчества талантливого русского писателя Василия Шукшина - не вина, а скорбь Прилепина. Тем значительнее что любовно обрисованный классический уклад житухе русской сельские посёлки у Шукшина и у Прилепина поразительно схож. (Сравните, к примеру, рассказы «Дядя Ермолай» и «Бабушка, осы, арбуз»). Но это не значит, что юной писатель ненавидит всю прозу «деревенщиков», как хотелось бы Льву Пирогову. Напротив, во многих интервью подчёркивается любовь к авторским откровениям Василия Белова, Валентина Распутина и к романам того же Василия Шукшина. Перечитайте интервью Прилепина в СМИ: «Каспаров.ру» от 3 марта 2008 г., «АИФ» от 11 июня 2008 г., «Время новостей» от 23 июня 2008 г., ZAXID.net (Украина) от 22 июля 2008 г., «БелГазета» (Белоруссия) от 28 июля 2008 г.). Что же касается якобы прилепинских фраз о патриотизме и о чеченцах, то за похожее передёргивание в нормальной мужеский группы можно «по физиономии» получить.
Смущает в разных интервью Прилепина другое: соединение в одном контексте несоединимых по этическим и эстетическим взглядам, разных по духовным ценностям писателей. Эту близость диаметрально-противоположным авторам можно наименовать всеядностью.
Например, тяжело понять, как Прилепин ощущает в то же время «духовное родство» с такими разными авторами, как Артём Весёлый, Михаил Шолохов и Анатолий Мариенгоф («МК в Питере» от 11 июня 2008 г.). В одном интервью он говорит, что общепризнанными писателями-классиками вместе с тем с Василием Беловым, Валентином Распутиным являются также - Фазиль Искандер и Александр Солженицын (Каспаров.ру. 3 марта 2008 г.). Отвечая на "непонятности" львовских журналистов, Прилепин называет «русскими писателями» вкупе с Валентином Распутиным постмодернистов Владимира Сорокина и Виктора Пелевина, у - тех, что российское в их текстах - только буквы (ZAXID.NET, 22.07.2008).
Трудно осмыслить в сторонний душе. Она, как гласит народная мудрость, - «потёмки». Но для меня очевидно: духовная цельность Прилепина - автора романа «Грех» очевидно противостоит духовной раздробленности, проявленной в его публицистике и интервью последних лет.

Keywords: