ПУСТЬ ГЛАВНОЕ ОСТАНЕТСЯ В СЕРДЦЕ

...Вспоминаются тонкости и курьёзы. Ну, например: творческий семинар - на третьем или четвёртом курсе. Нас - плачевная кучечка. Кто-то не приехал, кто-то проспал, а кто и рукой махнул: «Что мне там делать!..» «Дневники», - тех, что Киреев как правило соединял с нами, к этому времени бесповоротно "посеяли" заинтересованность к писаниям заочников (верховодил посреди них Данила Давыдов), и не тратили время на бесплодные дискуссии - было ясно, что родные писательские дороги разошлись навсегда. Мастер сосредоточенно обводит аудиторию взглядом, затем погружается в список. Наконец размышляет вслух мне (я была старостой семинара):
- Лида, я вижу, у нас в данное время гости?
- Какие? - на любой момент оглядываюсь. Нет, все наши.
- Да вот же, - настаивает Киреев, - младой человечек к нам присоединился.
Народ начинает хохотать: «неопознанный объект» - Игорь Зайцев. К сессии он выкрасил волосы в ярко-золотистый цвет.
- Руслан Тимофеевич, - говорю я, - сиё родной Зайцев из Нижнего Новгорода. Наш, родной. Он никакой не гость, а легитимный участник учебного процесса.
Зайцев сумрачно кивает головой.
Киреев прищуривается, поправляет очки и устремляет внимательный взгляд на «гостя». Размышляет:
- Игорь, вы так поменяли близкий себе имидж, я вас более того, не узнал... Скажите, - мастер оживляется, лицевое "обличье" его озарено улыбкой надежды, - данные внешние перемены как-то повлияли на ваше творчество?!

Весёлые у нас были семинары, что и говорить. Света Руденко, жительница города Луганска, в что ни на есть окончательный момент, совместно с преподавателем, вбегает на лекцию. Запыхалась, шепчет: «Ребята, я прямо с поезда, даже в общежитие на заходила... Как Москва, как жизнь? Вы меня извините, но я не поняла: Пушкин на месте? А то у вас тут столь перемен!» «Что ты имеешь в виду?» «Памятник Пушкину стоит ещё? Выскочила из метро - верчу головой туда-сюда - ни черта не вижу. Ну, думаю, всё - и до Пушкина добрались!..»

Той же Свете нужно было раньше намеченного срока сдать экзамен преподавателю К. Она осталась позже лекции, договорилась с ним о времени и месте. Света неплохо училась - Луганский филфак она окончила с красным дипломом. Рассказывает: «Стою, караулю К. у главного корпуса. Выходит. Я к нему: экзамен вам нынче досрочно сдаю, помните? Он на меня дико глянул, и как кинулся в кусты, - те, что подле памятника Герцену растут! Я - за ним, по грязи, по лужам. Кричу: куда же вы? А он через кусты как сохатый продрался, шмыгнул в калитку, прыгнул в троллейбус и был таков! Что бы данное значило?!» «Наверно, он твоих знаний боится», - подкалывал её уфимец Юра Горюхин.

Была на курсе троица - «гиганты мысли». Ольга Тузова, Людмила Вязьмитинова и Андрей Шашков - сии гении интеллекта знали, казалось, всё. Они и на лекциях вкупе сидели, и разговорчики вели недоступные для глобального студенческого сознания. Мы, простые смертные, относились к ним с глубочайшим уважением - в безвыходной ситуевине нашенские знайки и списать дадут, и милосердно подскажут.
Но встречались и другие крайности. Как-то в один день поставили нам два экзамена. Философию профессору Зимину сдавали мы на первом этаже, а экзамен по русской критике С.М. Казначеев принимал наверху, в зале. Студентка В. прилетела в самый-самый разгар процесса - часов в двенадцать. Видит - внизу толпа. «Как принимает?» «Нормально, в настроении сегодня». «Я иду, пустите, мне побыстрей надо!» Влетает в аудиторию, тащит билет. Ей достались позитивисты - Конт и Спенсер. «Меня, открыто скажу, вопросительный мотив насторожил, - сказывала нам вслед за тем В. - Странные фамилии для экзамена по русской критике. Ну, думаю, не разрешено же объять необъятного - наверное, не дочитала, что-то пропустила. Села, чувствую - в башке полный вакуум. Прошу наших: дайте списать! И мне Рома пихает под столом огромную книженцию - страниц в семьсот - «Справочник по философии». Я говорю: для чего мне это? А он: иной нету. И тут до меня начинает доходить... Ужас... Сердце даже в пятки упало... Я у Ромы спрашиваю: это какой экзамен? Он: что? Экзамен, говорю, по какому предмету? Рома глаза выпучил и говорит: по философии.
Что делать? Я, как открытый человек, встаю, подхожу к преподавателю и признаюсь: извините, но я перепутала аудитории, мне надобно на экзамен по русской критике... А он стал хвататься за сердце и кричать, что таких случаев в его житухе ещё не было! И, что, мол, как я могла перепутать экзамены, ежели их принимают всяческие люди. Ну не могла же я ему сказать: я вас первейший раз в житухи вижу! Стала мямлить - нашло затмение, знаете, когда как собак нерезаных учишься, бывает такое... И он как бы успокоился, но «неуд» всё одинаково поставил».

Прогуливали мы, конечно, по разным причинам. Однажды месяц занятий в институте совпал у меня с напряжённым периодом на работе, и многими лекциями пришлось пожертвовать. Русскую литературу первой половины ХIХ века "впитывал глазами" у нас Александр Павлович Чудаков. Преподавателя в лицо я в первый раз углядела на экзамене, и нифига хорошего аналогичное небрежение не сулило. Но супротив ожидания, Чудаков отнёсся ко мне очень сердечно: «Ставлю «автоматом» пятёрку - шибко понравилась ваша контрольная рабочая вахта по Гоголю. Израильского литературоведа, исследователя «Мёртвых душ», вы раскритиковали по делу, аргументированно. Молодец!»
Из аудитории я вывалилась, не веря своему счастью. «Сколько?» - «Пять» поставил за контрольную, устно вообще ничего не спросил...» - «Везёт же людям!» - «Сама не ожидала!» - «Давай работу, я письменно ничего не сдала, сегодня титульный лист поменяем и - вперёд!» - «Да он меня запомнил, наверное, и контрольную - тоже». - «Давай-давай, перепишем, добавим, что он, всех читает, думаешь?!» - Ну, пожалуйста, берите, не жалостно (это в текущий момент интересно: кого критиковала? о чём писала?!).
Через несколько годков приятель принёс мне роман «Ложится мгла на старые ступени». С горячими рекомендациями - хорошая, добрая книга. Я "впитывала глазами" Чудакова-писателя, и размышляла о Чудакове-преподавателе. Интересный, в общем-то, был человек, трагическая фигура.

...Вот так: от смешного - к грустному. Мы учились, менялось на доске расписание занятий и экзаменов, и тут же, рядом, появлялись некрологи. Скорбные извещения о тех, кого мы располагали информацией живыми. Умер Николай Стефанович Буханцов - он вёл у нашей группы семинары по теперешней литературе. Говорил: «Есть такое пророчество, что скоро, в начале ХХI века, в России появится сильный писатель. Скорее всего, это будет женщина». Девичья половинка группы начинала хихикать, мужики хмурились. «Да-да, - тихонько охал Буханцов. - Вот вы не верите, думаете: что это он придумывает?! А аки детская неожиданность сей сочинитель выйдет из нашего семинара? Учитесь, ребятки, набирайтесь ума».
Он был корректен, тактичен в оценках, я внимала его, и мне чудилось, что у него больное сердце, - то, что напоминает о себе любой миг, каждую минуту.
Умер Владимир Иванович Славецкий. Многие его лекции дамская половина курса посещала не для прослушивания, а для просмотра - так он был красив, артистичен. Умер студент-дневник из семинара Киреева - хороший, душевный малый, - тот, что почему-то чиркал мрачную прозу про тюрьмы и отсидки. Его звали Саша, Саша Костюк. Однажды я его увидала за прилавком в небольшом магазинчике близ Литинститута. «Ты чего тут?» - «Устроился подрабатывать». - «О, здорово! Успехов!» - «Пока!» - он улыбнулся так чисто, доверчиво, и я как черт из табакерки врубилась - я же его вовсе не знаю, какой чувак светлый... Больше мы не встретились.

Саша Костюк приехал обучаться из Казахстана, Света Руденко - с Украины, Игорь Трохачевский - из Риги. Здесь, в Литинституте, всё ещё сохранялся Советский Союз - ребятишек из бывших республик обучали бесплатно. А они сказывали нам про прелести «самостийности», и про то, как в Прибалтике «прессуют» русских. Красивый у нас был, курс, талантливый. Только вставать нам было тяжко - на писателей в серединке 90-х «общественное мнение» смотрело, как на придурков. То ли занятие - бандит-бизнесмен, юрист-экономист...
На лекциях мы зачастую сиживали сообща с Натальей Алексютиной, прозаиком из Питера. В моей тетради сохранилась запись, сделанная её рукой: «До чего дошла российская литература! До 1917 года нормальные литераторы колесили по заграницам, набирались ума. А сейчас? Литинститут - все наши заграницы».
Мы учились на втором курсе, когда у руководства института предстала мысль - провести стихотворный вечер, на котором могли бы обозначиться слушатели ВЛК и мы, заочники. Простое словно бы бы дело - стихотворцы поднимаются на сцену, читают одно-два стихотворения. Из влкашников запомнился мне Евгений Семичев - просторные жесты, красная рубашка. А из наших пацанов лучше всех уяснял текст Михаил Бондарев, калужанин. В виршах его чувствовалась сила, основательность. Будто он вышел на поединок и от произнесённых словесов зависит - выживет ли, погибнет...

У всех руководителей творческих семинаров была близкая себе метода. Миша Бондарев учился у Николая Старшинова, который, по-моему, никого ни в жисть не ругал (мы были пару раз на занятиях поэтов). Студент читает стихи, Николай Константинович слушает, благодушно кивает. Замечания - краткие, несколько слов. Всё спокойно, тихо, электорат весёлый, жизнерадостный, не занятия, а роздых на поляне солнечной.
Зато придёшь в дружественный нашему семинар прозаиков, который вел Николай Семёнович Евдокимов, там - страсти кипят. У кого пятнышка по лицу от волнения, кто - бледен, как полотно. Принципиальный Аркадий Лыгин обличает будущих классиков за орфографическую безграмотность, интеллигентный Кирилл Куталов разворачивает литературоведческие концепции, а рядом - Коля Малышев, «писатель из народа» в байковой рубашке с цветочками, загадочно улыбается волоокая Настя Дробина, работающая в жанре «цыганского» романа. Николай Семёнович - строг и справедлив. Даже мы, гости, чувствовали себя как на экзамене. Мастер требовал тщательности отделки, серьёзного подхода. «Что же вы берётесь покрывать крышу ржавым железом?» - вопрошал он, указывая на неточное слово. Однажды на семинар забежал выпускник Евдокимова Олег Павлов - уже в ту пору имеющий немалую известность писатель.

Лекции по русской истории я прогуливала с чистой совестью - за плечами истфак, учёного обучать - только портить. Очень меня манили к себе ВЛК - пацаны так казались серьёзней, да и по возрасту слушатели курсов мне ближе. С огромным душевным трепетом постучала я как-то раз в дверная створка с табличкой «В.В. Сорокин». Руководитель ВЛК сурово выслушал мой лепет и велел доставить «...что вы там пишете - стихи, прозу?»
Пройдут годы, и я напишу книжку «Тайна поэта» - о жизни и творчестве человека, который так абсолютно повлиял на мою судьбу. В ней буду дивиться прошлому: «Я помню: Тверской бульвар осенью, золотой, как есенинские кудри; и Гоголевский бульвар в сверкучих снежинах зимой, и червлёное серебро тающего снега... У каждого из нас - только оборотиться - сзади есть день, минута или час, когда житуха переломилась. Однажды на моих глазах в кринице забил свежий ключ - находящаяся под землей мощь земли. Так и во мне - наперекор и запоздало - переломилось время. И я видела земельку за горизонтом, звёзды из другого полушария и красивую неизбежность листопада. Прошлое свято! Его не отнять...»
Да, вот так: от обыденного - к возвышенному! Здесь, на литинститутской земле, открылся мне другой мир - красивый, дотоле неизвестный. Сердце пело. Навсегда я запомнила слова Валентина Васильевича: «Поэзия - божье дело, звёздное состояние души. Со стихами ты ни в жизнь не будешь бедной или униженной».

В кабинете руководителя ВЛК познакомилась я с людьми, чьи имена в настоящее время в истории русской литературы. Владимир Цыбин, Юрий Кузнецов, Евгений Чернов, Эдуард Хлысталов, Юрий Прокушев... Они также вошли в мою жизнь, стали её частью.
Теперь в ходе наших бесед я временами дерзала дебатировать с руководителем ВЛК: «Валентин Васильевич, мне кажется, Вы чересчур щедры в оценках, бывает, что хвалите писателей, особливо молодых, не по чину!..» - «Ты что же, думаешь, я не понимаю людей?! Но мне хочется пособить человечка в хорошем, в творчестве, в отваге, в гражданской доблести. Вдруг это ему поможет?! И я говорю: «Лети, орёл!..» Хотя я знаю - он рухнет за ближайшим углом...»

Ночью и днём, летом и зимой, всякий день, покуда я училась в Литинституте, я чувствовала своё счастье, оно было страстным и сильным; ощущение радости - заниматься своим делом, быть окружённой людьми, для которых творчество - главное, ощущение счастья - вылезти к своему признанию и предназначению... Теперь я чуток завидую себе тогдашней - во мне было больше силы, доверчивости и красоты.
А держава жила нелегко - матушке рыдали над убитыми и покалеченными на Кавказе, бюджетники месяцами не обретали зарплату, в больничках и госпиталях без лекарств умирали люди. Зато жировали телевизионщики, лихо богатели «новые русские», поднималась и крепла «семибанкирщина», кроваво чудил «царь Борис».
Наше голодное, бедное радостное ощущение тех, кто в одно прекрасное время ступил на литинститутскую землю, рождало энергию преображения, вступавшую в махач за добро и любовь. Время, в то время как ещё робко, начинало толковать нашими голосами - они звучали в «Чеченских рассказах» Владимира Бондаря и в «Школьных очерках» Ольги Решняк, в страстных эссе Натальи Алексютиной и в «мучительной» прозе Юрия Горюхина.
Нам, друзьям-студентам, было так что надо вместе, что естественным казалось стремление продлить это время радостного общения. В ста метрах от Кремля, в Ветошном переулке, дом 13/15, возникнула «могучая кучка» молодых литераторов. Когда-то в этом здании находилось издательство «Советская Россия», долгие его коридоры описаны в повести Константина Воробьёва «Вот пришёл великан». Теперь в этом месте была «Учительская газета» - самое творческое СМИ в середке 90-х. На трудовую вахту мы ходили через Красную площадь - Ольга Решняк и Аркадий Лыгин, Наталья Алексютина и Михаил Бондарев, Мария Козлова и Виктор Боченков, Юрий Горюхин и Светлана Руденко. Здесь печатались: Владимир Бондарь, Александр Преображенский, Алексей Рафиев, Алиса Мизрахи (Екатерина Кобякова), Ольга Старостина, Николай Чепурных, Александр Павлов, Айана Акпашева, Елена Полторецкая... Кто-то запоздал здесь на годы, кто-то - на месяцы. Знали эти коридоры и литинститутовцев других времён - например, Алима Балкарова (он учился на вектор движения младше). А один раз в нашей «УГ» возникнул и мой земляк, беллетрист Вячеслав Дёгтев. Газета была «продолжением» Литинститута. Объединяла нас не богемность, а общее дело. Это была попытка творческого самоспасения, и для многих она оказалась успешной.

Диплом я защищала в марте 2000 года. После официальной части по традиции организовали застолье. Руководитель семинара, Руслан Тимофеевич Киреев, открылся мне на банкете с неожиданной стороны - оказалось, что нашенский взвешенный и сдержанный мастер способен на неординарные поступки и поистине российский размах. Это прошлое - забавное, радостное.
Поздней в темное время суток вслед защиты я улетала в рабочую поездку в Челябинск. Что значит юность - сил хватало на всё: и на гулянки, и на работу.
Прошли, пролетели годы, и в тех же аудиториях мы присутствовали на защитах кандидатских диссертаций наших друзей-однокурсников - Виктора Боченкова и Ольги Старостиной (Боченковой). Литинститут их не только «защитил», но и поженил. И, кстати, не их одних. Виктор - серьёзный учёный, исследователь старообрядчества, Ольга души не чает в «интеллектуальной» поэзии. И, ничего, уживаются. На Рождество позвонила я Вите в Калугу: «Напиши воспоминания о Литинституте». Он инициировал хихикать в трубку. «Витя, я понимаю, что тебе вспоминается одно непечатное...»
Мы любим наш «Лит», и в официальных воспоминаниях о нём, действительно, полным-полно не напишешь. Да и не надобно - пускай основное останется в сердце.

Keywords: