ПОПУТЧИКИ

Мне было двадцать два, ему сорок восемь.
Наши местоположения в самолёте случились соседними. Он попросил газету, которую я, в то время как он дремал, взял у стюардессы и к этому времени пролистал.
- Вы журналист? - Я возвратил газету.
- Типа этого. Виталиком зовут, - он блуждал зеленоватыми глазами через узкие очки. - Би-Би-Си. - Рукопожатие вялое, как тесто.
- И я журналист, - заявил я. - Журнал «Спецназ за нас». Калитин Пётр.
- На спецназовца вы, юноша, не особенно смахиваете, - он подмигнул.
Самолёт снижался.
- Я историк. Пишу в журнал обзоры.
- Как солидно! А я - супостат народа, престола, армии, флота, чего там ещё... Ты где остановился, родной?
- Это же война. Как Бог даст.
- Ну а вещи швырнуть, поссать, подмыться? Сам таковой же был, молодой. Задрав штаны, искал приключений. Давай со мной увязывайся, Петруха. - Сосед всунул газету в сеточку кресла и недовольно обнажил иллюминатор.

В различие от дождливой столицы России в этом месте было иссушающе-жарко, и мы остались в лёгком - на мне красная футболка, на Виталике белая клетчатая рубашка. Оба худы и долговязы, у меня темнел ёжик, у Виталика голо желтела башка в рыжих колючках.
- Надо к Цхинвалу прорываться, - сурово поделился я, подбрасывая камуфляжный вещмешок на плечах.
- К Цхинвали? И чего нюхать? - Виталик катил чёрный чемодан, небрежно, но хватко зацепив указательным перстом пластмассовую ручку. - Ты первейший раз на войнушке?
- Ну, первый.
- А я бывал. И осетино-ингушская заваруха, и Беслан. Одно и то же. Слёзы и кровь. И никакой любви. Я так не хотел в данный раз лететь! В кровь и слёзы...
- Я вызвался сам. - Чеканя слова, я покривился на него, и немедленно направил глаза вперёд. - Еле отпустили. Эта битва необычная. Россия впервинку действует так шибко и так свободно.
- Грубая мощь лишает, - забормотал Виталик мечтательно. - Грубая сила лишает человечка воли и разума. Марк Аврелий Марциал.
Забросили сумки в гостиницу. Посредь зелёного дворика я ликующе умыл рожу из фонтана, покуда спутник принимал в номере душ. Рядом ждало такси. Я говорил: ловить попутку, но Виталик задержал таксиста, пригнавшего нас из аэропорта.
Мы уже ехали дальше.
- Жрать охота. - Он длинно зевнул. - Может, в кафешку, а, Петро?
У меня, сидевшего на переднем сиденье, громадный фотоаппарат закрывал грудь, у него сзади на пояске болтался зелёный мани-бэг с диктофоном.
- Пироги вкусны-ые! - агентом ощущения радости вторгнулся водила, обнажив тройку золотых зубов. - С мясом, с сыром, с зеленью.
- Что за бред? - спросил я твёрдо. - Нам каждая минута дорога.
В "агрегатине" повисла и закачалась тишина. Виталик насвистывал и вертел головой ритмично.
- Какие домики, - в конце концов дал информацию он пискляво. - Двухэтажные. Старина. Вот сиё - житуха! Никакого пафоса подлого.
- А угрожающие сталинские башни? - Я разглядывал его в зеркальце.
- Ой, не говори только «сталинские». - Он жмурился. - Не то я от страху обосрусь. Я на геолога учился, всё не мог мерзенький трепет преодолеть, когда к высотке подходил. Мне казалось, что я в замок иду. К людоеду на обед...
- Ну-ну. Другое занятие небоскрёбы...
- Ты про Нью-Йорк? Это городок таковый особенный, деловой, шебутной. - Голос Виталика в мгновение стал шепеляво-приглушённым, чуть-чуть различимым. - Зато, как что надо в каком-нибудь южном штате, в Калифорнии, кролики, белки, дома нежные... Никогда не был?
Горы надвигались, тёмно-синие, огромные и перезрелые. По пути тащились танки, тягачи, бэтээры, бээмпэшки, грузовики. Сойдя на обочину, железо с виноватым упрёком встречали коровы, потеснённые в правах.
Я высунулся по плечи в окно.
- Ой, коровки какие сладкие! - Виталик не желал примечать технику.

Лагерь беженцев был разбит в местечке Алагир.
Беженцы (беженки с детьми) лежали на раскладушках в палатках. Я приступил палить вспышками, Виталик выставил диктофон.
- Детей подманили и зарезали, а матерей заставили есть... - закричала женщина, выскакивая на середку палатки. К ней бросился мальчишка годков пяти, она притянула его к себе. - Куски есть кровавые... - Кто-то в палатке ухнул. - Я не боюсь, фотографируй меня давай! Так и передайте всему свету: грузины - данное не люди, они звери бешеные. Их, как зверьё, надобно всех перебить до одного, и ребятишек ихних, и сук ихних.
- Откуда у вас подобные данные? - Голос Виталика вычурно округлился.
- Какие данные? - Женщина отступила, растрёпанно-чернявая, в ночной рубашке, немногословный парнишка не моргал. - А отчего вы, журналисты, таковые бесстыжие?
- Да он на грузина похож, - внезапно в мою сторонку из сумрачного угла указала белоснежная старуха, и затряслась в кашле.
Я смотрел на неё. Она кашляла и направляла на меня палец.
- Они в Ахутагурово девчонок забрали, снасильничали, восьмерых в сарае пожгли, двоих с собой утащили... - насморочным голосом произнесла, спустив босые ноги с раскладушки, леди в пергидрольных кудрях.
- Итого, десять девочек. Откуда цифра? - невозмутимо повернулся Виталик.
Женщина замычала, надувая щёки, подобно как копя слюну для плевка.
- В микрофон, пожалуйста...
Заголосила другая, сев на постели и раскачиваясь под простынёй:
- Грузин соседушку мою беременную схватил. Вспорол брюхо штыком, ковырялся да спрашивал: «Кто у тебя родился: мальчик-девочка?».
- Это она сама рассказала? - Виталик дёрнулся к голосящей, сложив домиком рыжеватые брови.
- А? А? - раздалось отовсюду. Воинственный клич и погребальный вой. - А-а-а-а...
- Крепись, сестра! - Я скоро шагнул к стоявшей черноволосой, обнял, и выдохнул, озирая палату: - С вами вся Россия!
- Стара для тебя, тискаться... - Она отпихнула меня короткими перстами с длинными ногтями.
Под футболкой, в районе плеча, запылал костерок боли.
Мальчик не шевельнулся, вдавленный левой её рукой в правую её икру, и немигающий, как изваяние.

Мы ужинали с ним в кабачке при гостинице. В деревянной открытой кабинке. На войну приняли решение ехать завтра утром, рано. Дымились пироги, в три слоя. Мясо, сыр и зелень.
- Женаты? - спросил я, разлив нам водку.
- Типа того.
- Дети?
- Есть лоботряс. От вооруженных сил в текущее время отмазываю. Ещё одна цыпка вот-вот разбрюхатится.
- У меня сын. - Я потёр глаза, внутренне наведываясь домой. - Четыре месяца. За детей?
Звякнули.
- И понесло ж тебя сюда... - Виталик сокрушённо покачал черепом, похожим на большую тусклую лампу, лунное отображение крупный ярко-солнечной лампы, - та, что висела над ним. - Давно женат-то?
- Год. А вы?
- Двадцать лет. На ты давай...
- А что за цыпка... гм... ежели сноровисто это...
- Всё ловко. Всё проходит, и мы пройдём. Мой оболтус меня с одноклассницей познакомил. Дивная. Я в неё втюрился по самое не могу, ей пятнадцать тогда было, мне сорок пять. Песни ей посвящал. У меня на даче близкая себе мелодическая студия, записываю диски, сам играю и пою. В основном блюз. Доморощенно всё, но для меня это лучшее, что делаю в этой жизни. А потом... - Он отпил из стакана тархун, и поморщился. - В прошлом году подруга её, из этого же класса, меня утешать взялась. До того она доутешалась, что в настоящий момент ждём-с. Неведому зверюшку...
Я легонько крякнул.
- Извини, а на что ты мне всё это рассказал?
- Если честно, - он наставил на меня глаза, их зелёный цвет сгустился, так играло освещение, - похвастать охота.
- Успехом у школьницы?
- Тем, что музыку сам делаю.
- Блюзом балуешься, значит?
- Ты, я понимаю, больше по маршам?
- Ещё сибирский рок.
- А я Окуджаву люблю. Когда в Намибии работал, при посольстве, - на всех вечеринках отвечал за музон... - Затренькал телефон мелодией. Какого-то именитого фильма. Голливудского. Виталик хлопнул себя по карману, извлёк аппарат, поднёс к носу, после к уху. - Але! Приветики. Готов. Блин, рогатка затекла. - Он выбрался из-за стола, и на одной ноге запрыгал к фонтану, в сей час уже отключённому.
Зажурчала стремительная речь.
Я разлил по рюмашкам, хлопнул один.
Виталик вернулся:
- Прямой эфир, прости. Так я хохму вспомнил... Однажды на Новый год Окуджаву напевать захотелось. Прям сил моих нет, желаю Окуджаву. «Тем значительнее что житуха короткая такая...» - напел он. - Посол нашенский - гад на ножках, партюга конченый, заявляет: «Чего это за пессимизьм?». И знаешь, переделать пришлось. Все улыбаются, фужеры блестят, а я... - Он сызнова вывел напевную горечь. - Тем куда более что жизненность хорошая такая...
- Круто. - Я налил себе. - За Россию-мать шашки наголо?
- За мир миру. - Вилка Виталика зацепила тёмный мешочек долмы.
- Ну, конечно, Россия - агрессор, - сказал я дразнящим звонким голосом.
- Ну, конечно, даёшь танки на Тбилиси, - Виталик хмыкнул, и в этот миг муха, слетев с лампы, села ему на кумпол.
Чокнулись, муха вспорхнула, опрокинули, заткнулись любой о своём. Под остатки алкоголя мы говорили про погоду: отличалку между московской сыростью и осетинской жарой.

Завтра таксист перевёз нас через запыленный и гудящий Рокский тоннель, дальше везти не рискнул.
За пятьсот целковых сговорились с офицером, запустившим в БМП. Впечатались костями дружбан в другу на ящиках со снарядами. Виталик выявил у себя между ног облезлые цифры 88, тёмный трафарет на дощечке ящика, и гыкнул:
- Снарядцы-то восемьдесят восьмого года, глянь. Пора бы и сдетонировать.
Солдат, залезавший в железное нутро, вольно хохотнул.
- Лезь, тормоз! - Сзади служивого зеленела воинская очередь.
Бойцы вваливались, сжимались, давились, как огурцы, - те, что ревностный торгаш хочет по максимуму запихнуть в багажник машины.
Машина слетела с места, встревоженно сотрясаясь и угрожающе рыча. Виталик - удивлённое лицевое "обличье" под крупной, ползающей испариной - снял очки и спрятал в нагрудный кармашек рубашки. С утра на нагую башку он рачительно нахлобучил голубую панаму, мой же затылок уткнулся в горячее железо, поясницу жарил рюкзак. Бээмпэшка не по-детски тормознула. Всех тряхнуло и смешало, как имеет возможность тряхнуть и смешать огурцы в багажнике. Чемодан Виталика смешало с ящиками снарядов.
- Самолёт! - закричали на броне.
- Грузин! - закричал солдат, прыгая внутрь.
- Грузинский самолёт? - потерянно спросил Виталик с потной полуулыбкой.
«Твой любимый», - подумал я, и они посыпались...
Сидевшие на броне падали внутрь, пришибая нас внутри. Огурцы обратились в огуречный компот. Бээмпэшка мчала с новой скоростью.
- Гоним, чтобы взрывчатка не попала, - булькнул кто-то из компота.
Напряжённо боролся я за жизнь. Мысленно боролся. «Господи, - просил я, - лучше я погибну не сейчас, а через час, вечером, и в бою, но только не от удушья, не от бомбы, не от взрыва снарядов. Не от падения в ущелье. Лучше от пули, - так я жульничал сквозь клейкий мрак, - от пули, Господи».
Виталик где-то под боком не подавал признаков человека. Огурец победил.
Прошло время. Минут десять, вероятно. Приехали в Цхинвал.
Я сиживал на рюкзачке посреди битого стекла, гильз, осколков, мусора, и голова обвисла. Рокотала техника, кружилась пыль, каркнула ворона, где-то тяжко било орудие и чмокал снайпер.
- Что, орёл, не летается? - Виталик пританцовывал и насвистывал.
- Весело? - Я глянул тоскливо, но и удивлённо.
- Всё терпимо. Главное, в таких ситуевинах не париться. Тебя парят - а ты не парься. - Он опустился рядом и положил руку на моё плечо. - Погуляем?
И нежданно-негаданно он отдёрнулся. Вскочил.
Я смотрел на него совершенно удивлённо. На жёлтых щеках Виталика, сырых, родились мокрые полосы. Это был не пот. Слёзы катились и проскакивали по щекам. Прыткие блестящие линии. Как при быстрой съёмке. Влажное на влажном.
- Что ты? - Я встал.
- Война, - сказал он шёпотом. - Война - это так... Петя, я так молюсь, чтобы... ты вернулся... Я молю, чтобы... ты "въехал" что-то.
- Кого ждёте? - спросил я резко, верно пароль.
- Мальчик. - Он врубился меня так же мгновенно.
- Как назовёте?
- Хочу Кириллом.
Он вытер лицо, и мы пошли гулять.

Мы гуляли по городу, привыкая к стрельбищу на окраинах. Люди сами окликали и гутарили про пальбу снарядами и танки в городе, про убитых соседей и разбитые дома, которые в подтверждение чернели вокруг. Виталик записывал, а я снимал. Мы зашли в морг, подвал с кафелем, где родные шаги хлюпали, как на том свете, забрели в больницу, где гулял ветер и сдвинутые школьные парты тонули под месивом бурого тряпья. Среди зелёного двора под обгрызенным вполовину домом жиденькая орда откланивалась с девушкой, её закапывали в нелепом гробу, сколоченном из обугленных досок.
Заиграла телефонная музыка.
Виталик заворковал:
- Рассказы о том, что Цхинвали стёрт с лица земли, зримого подтверждения не находят. Сомнения вызывает объявленное число жертв. Только что я побывал в морге, и нашел всего четыре останков - из них двое в военной одежде. В лазарете МЧС, - тот, что развернул близкие себе палатки, лежит сорок восемь раненых, это официально, сам же я видел не более двадцати. В центровом узле города стоят три сожжённых грузинских танка, на их фоне с удовольствием позируют сепаратисты.
- Зачем? - спросил я, когда он отрубился. - Зачем ты так?
- А где разрушения хвалёные? - Он примиренчески цокнул языком. - Ты представь, что в текущий момент в Грузии творится...
- Грузия начала первая.
- На войне никто первым не начал, на войне не бывает правых и виноватых. Какая отличительность - кто начал, читай Толстого о войне. Или Достоевского, его ты чтить должен. Мне вот данная слёзка детская, не немаловажно чья - грузинская, осетинская, - дороже всего нашего военно-промышленного комплекса совместно взятого.
- При чём тут родной комплекс?
- При том, что от комплексов нужно избавляться...
Мы стояли на улочке Сталина, избитой снарядами. Напротив зловонно тлел маркет - мрачная пещера, в глубине которой шуровал утомлённый огонь, метко память о стоянке охотника.
И тут он и появился. Джип.
- Эй! - В оконце просунулся торжественный охотник сообща с автоматом. - Откуда?
- Россия! - рявкнул я.
Охотник оскалился из шерстяного лица. Съехало другое оконце, с заднего сиденья выглянула, скалясь, вторая колючка физиономии:
- Давай сюда, мы также Россия...
И мы подошли, и поплыли в джипе. На заднем сиденье. Охотничков было трое, третий немо рулил.
- Я - замминистра, - говорил атаман с переднего сиденья. - Замминистра безопасности. Когда к нам в министерство снаряд влетел, разом гранатомёты похватали. Журналисты? Журналисты каждое про нас плетут... Чо про войну скажете?
- Я корреспондент - но я за вас всей душой. Я сам попросился сюда к вам. Я считаю, необходимо надвигаться дальше!
- Мы только в данное время приехали, - мямлил Виталик. - Мы ещё маловато чего видели. Война - завсегда говно страшное.
Главарь развернулся всем телом:
- Правильно говоришь: мы! А то твой малый: я, я! Да, "махаловка" - "проявление жизнедеятельности" вонючее. Мужик. - Он обернулся и сжал Виталику руку. - Сослан, выдай мужчине повязку.
Охотничек, сидевший рядом со мной, лыбясь, извлёк из камуфляжных брюк моток бинта, открутил, и протянул:
- Повяжешь, значит, осетин.
- А мне? - спросил я деревянно.
- Пока не заслужил. - Атаман отвернулся к дороге. - Много якал.
Виталик пожал плечами, обмотал марлей рукавчик светлой рубашки, завязал элегантный бантик:
- О"кей. Сувенир на память будет.
Неожиданно для меня мужики одобрительно заржали.
Атаман заново развернулся:
- Хотите дохлых грузинчиков смотреть?
- Хочу, - не выдержал я.
- Весело, малыш? - Только сегодня я почувствовал плотный винный запах, который пёр от него. - Вчера разведчика поймали. Тоже орёт: «Я за вас, я за викторию нашу!». Чисто фуфлогон. Я, я... Танки грызунов свалили, этого оставили. Они всё покидали, джипы, танки, трупаки свои, и этих запустили... как их... лазутчиков. «Какая газета?» - спрашиваю. «Аляска таймс». Ёпты. Чо ты гонишь? Мы его резво за Аляску подвесили. На войне языком не чешут. Война - говно вонючее! - с выражением повторил он ценную мысль.
Проехали мимо рощицы, и попали на круг. Джип встал. Пластилиновые, вздутые, извивистые тела лежали. Лежали и смердели. У трупов чернели открытые рты.
- На, любуйся, - сказал мне атаман. - Пить будешь, мужик? - сказал он Виталику.
Охотничек, сидевший рядом со мной, вытащил из пакетика в ногах огромный пластмассовый снаряд, венозно темневший вином.
- До дна пьём! Все чтоб пили! - урчал атаман. - За великого Бога и святого Георгия!
Запах трупов уже вселился в машину, я торопливо осушил пластиковый стаканчик, Виталик выцедил, и тихонько сказал:
- Спасибо.
- А сейчас на войну поедем, бля. Посмотрим, а?..
Охотник, сидевший рядом, запрокинул голову в смехе. Его автомат давил мне бок, но что возможно сделать?
- Извини, ты это... Калаш переложи. Парень, видишь, ёрзает, - попросил Виталик практически нежно.
- Давит? - Охотник переложил автомат за другое колено. - Чо сам не сказал? - Он пихнул меня локтем и запрокинул голову снова, но уже сонно.

то была Грузия.
Закатное небо, слащавые аккуратные сады, коттеджи, футбольные площадки, и пожары. И чарующий аромат развратной, комфортабельной природы. Огонь рвался из домов, а мимо неслись автомобили, бибикая, то и дело из боковых окон автоматы палили сквозь розовый воздух.
- Ща затишье. Вчера здесь промчаться невозможно было, - сказал охотник, не открывая глаз.
Брошенное железо. Танк, облизанный взрывом, и от этого как бы ржавый, урывшийся носом точнёхонько в клумбу с жёлтым ворохом цветов. Женщина в белом с зелёными кругами платье на краю дороги, ноги раздавлены в малиновую кашу.
Укачивало, подташнивало. Виталик вытащил телефон, не успевший более того, заиграть, и дунул, баюкая:
- Перезвоню.
Атаман заорал на своём языке, и шофёр заорал, а очнувшийся охотник тряхнулся, сжав автомат.
Затормозили так, что джип вынесло в профиль среди дороги.
Я приметил танк, один, другой, табун танков. К машине подскочили. С оружием. Смуглые. Толпа. Один взвешивал, играючи, железную дубину. Гранатомёт, нагнал я.
Нас выволокли. Вместе с чемоданом, рюкзаком. Отобрали автоматы. Вокруг были военные, такие же, как те, кто вёз нас в машине, небритые, колючие, но другие, другие, другие. Без повязок. В зелёно-рыжем мареве сильно проступил на танке молочный флажок с ярко-алым иксом. Охотников толкнули к обочине. Высокий вояка что-то крикнул. Атаман проорал в ответ. Очередь. Я схватился за сердце, как аки это в меня попали. Трое уже не стояли.
- Журналисты! Журналисты! Мы - жу... - рванулось из горла само собой.
- Повязка зачем, сука? - Высокий исказился брезгливо, шлёпнул Виталика по голове. Точно хлопнул невидимую муху.
Краем глаза я увидел, что что ни на есть экзотичный военный, лилипут с невообразимым носом, нажимает крючок. Ба-бб-бах! Виталик вскрикнул, взглянул себе на живот, и обрушился со стуком манекена.
Я повалился им под ноги.
На затылок наступил бот-говнодав.
- Я... - рыдал и вопил я, но горлопанить было не во что.
Они заметили большую красную корочку, торчавшую из кармана джинсов. Извлекли. Но говнодав надавил ещё больнее, нос хрустнул. Вдруг голову отпустило. Я поднял подбородок. Говнодав возвратился - набатным ударом в ухо.
Я нашёл себя на боку. Облака пыли означали, что танки только что уехали. Лежали мёртвые. Стояли автомобили. Высоко, над всей этой землёй, гром гремел. Я поднял глаза, и самолёт обронил первую бомбу. Деревня ответствовала хохотом и вспышкой. Я закрыл рукой ухо, нащупал влажное мясо, но боли отчего-то не было. Ударило впереди. Дорогу качнуло, как ковёр. В багряные небеса взвилась ракета, ярко-белая, и растаяла, а сзади, далеко, громыхнуло. И тут же нежно заиграла. Голливудская. Мобильная. Музыка. Его музыка.
Не глядя больше на небо, я волочился за кусты.
Всю темное время суток лежал в канаве.
Мир грохотал, изблёвывая внутренности.
Куст был в красных ягодах. Сочных и кислых.


Сергей Шаргунов