ЧЕРЕЗ ТРИ ЦЕНЗУРЫ

Как известно, в девятнадцатом веке славу русской литературе принесли раньше всего дворяне. Крестьяне, как правило, безмолвствовали. В литературу они стали пробиваться уже опосля Максима Горького. Ну а к 1960-м годам относится исходное положение взлёта русской сельской прозы. Среди тех, кто снабжал данный взлёт, был и Фёдор Абрамов.
Фёдор Александрович Абрамов появился на свет 29 февраля 1920 года в селе Веркола Архангельской области. Он был у родителей седьмым ребёнком. Отец закончил жизненный путь через год вслед его рождения. Мать нередко боле-ла. Стоит ли вследствие этого удивляться, что всё малолетство будущего писателя прошло в страшной нужде. Уже в декабре 1970 года критик Владимир Лакшин, в чём-то отталкиваясь от встреч с Абрамо-вым, записал в своём дневнике: «Даровит, горяч в разговоре, но с мужичьим лукавством. Лучше всего он - когда озвучивает свои мысли о своём крестьянском прошлом, о семье, о матери. Был он что ни на есть младший, но с шести годков во-зили на далекий покос, дали крохотную коску, заставляли приглядываться к ухваткам старших братьев. А он был так мал, что его то и занятие теряли в высокой траве. Отца не было - а старшему брату - 14 лет, но выби-лись, оттого что полным-полно работали, а затем стали их притискивать как середняков - мамаша расколотил паралич, восемь лет пролежала. У Фёдора ненависть к «беднякам» - деревенским лентяям, - те, что были «бедняками» и к 29 году, то есть когда 12 лет уже земелька была отдана селянам и давнехонько возможно было определить хозяйство. «Мы наработаемся с 4-х - 5-ти часов утра - и к девяти едем завтракать, а родной вахлак - «бедняк», помыкавший на-ми, только ещё глаза трёт» («Дружба народов», 2004, 10). В 1938 году Абрамов, окончив Карпогорскую школу, поступил на филфак Ленинградского университета. Когда началась война, он добровольно ушёл на фронт, попав в 277-й отдельный артиллерийско-пулемётный батальон. Но уже в сентябре сорок первого года немецкая пуля-дура попала ему в руку. Едва оклемавшись, Абра-мов возвратился на фронт. И опять невезение: в ноябре сорок первого года он получил свежеиспеченное тяжёлое пулевое ранение. Уже в лазарете у него началась гангрена. Врачи спасли молодого защитника только чудом.
Весной 1942 года Абрамов вернулся на родину, став учительствовать в селе Карпогоры. Но уже в июле 1942 года он сызнова занял местечко в армейском строю, получив направление замом политрука в Архангельске. В 1943 году Абрамов два месяца проучился в Архангельском военно-пулемётном училище, позже чего был переве-дён в отдел контрразведки СМЕРШ, где в конечном счёте прослужил два с лишним года. На основе «смер-шевских» впечатлений он "намарал" повесть «Кто он?», - та, что при его житухе ни в жизнь не публиковалась.
К учёбе Абрамов вернулся лишь в октябре 1945 года. Диплом об завершении ЛГУ он получил в 1948 году. А вслед была аспирантура, где юный исследователь отличился статьёй на актуальную для позднесталин-ского времени статьёй о космополитизме (её он "накропал" в соавторстве с Н.Лебединским), в кото-рой клеймились Б.Эйхенбаум, М.Азадовский и их сподвижники. В 1951 году после защиты кандидатской диссертации, посвящённой роману М.Шолохова «Поднятая цели-на», его хотели позвать на рабочую вахту в Ленинградский обком КПСС, но подвели родственные связи: в анкете юной учёный указал, что его благоверная в войну находилась на оккупированной территории. Пришлось остаться в университете.
Как критик, Абрамов нашумел статьёй «Люди колхозной сельские посёлки в послевоенной прозе», которую в 1954 го-ду издал в «Новом мире» А.Твардовский. Как уже в 1986 году слависту из Женевы Нелли Биуль-Зедгинидзе повествовал критик Юрий Буртин, в этой статье впервой говорилось о том, «что хватит врать, хватит живописать потёмкинские сельские поселения и молочные реки в кисельных берегах, тогда как деревенька бедствует, страшным образом». Абрамов сиё был в курсе не по чьим-то рассказам. Его вдова Люд-мила Крутикова в 1988 году говорила мне, сколь шкур в ту пору драли со старшого брата Абрамова. «Его не спрашивали, что у него есть в хозяйстве, но налоговые отчисления забирали за всё: за шерстка с овец, за яйца, за кур, ко-торых в житухи на Пинеге не было... Я сбыла желтоблестящие часы и цепочку, чтобы накрыть налоги». Но большин-ство писателей тогда предпочитало изображать житьё деревни в розовых тонах. Абрамов в своей статье рискнул приоткрыть завесу правды. Увенчанных Сталинскими премиями романистов критик представил в роли обнаженных королей. По сути, он развенчал весь писательский генералитет: от Семёна Бабаевского до Га-лины Николаевой. Естественно, руководство Союза писателей Советский Союз от такого материала пришло в неописуемую ярость. От расправы Абрамова спасла лишь начавшаяся в державе либерализация политической жизни. Больше того, вскоре его более того, выдвинули на пост завкафедрой советской литературы в ЛГУ, - тот, что он оставил в 1960 году. Науку Абрамов кинул только из-за прозы. В 1958 году он выпустил в свет в журнале «Нева» близкий себе пер-вый роман «Братья и сёстры», проект которого у него предстал ещё летом 1942 года в Карпогорах. Критика эту вещь приняла слегка ли не на ура. Так, Юрий Буртин в «Новом мире» (1959, 4) дал оценку роман как «мужест-венную книгу», идущую к читателю «с трезвой правдой и несущую в себе «гуманистический смысл».
Писатель в некий миг даже расслабился. Он решил, что и следующие его вещи нетрудно преодолеют цензорское око. Но всё оказалось сложнее. Вскоре редакция журнала «Звезда» завернула ему авторский начальный вариант произведения с продолжением «Братьев и сестёр» - роман «Две зимы и три лета». Отказ редакторов «Звезды» в какой-то ме-ре вызвал у писателя в 1966 году инфаркт миокарда.
Обжёгшись на «Звезде», Абрамов долговременно сомневался, стоит ли ему стучаться в «Новый мир», не получит ли он и там от ворот поворот. Но Твардовский длительно мариновать рукопись не стал. Уже 29 августа 1967 года он отправил беллетристу сильно тёплый ответ. «Пишу Вам под свежим ощущением только что прочитанной Вашей рукописи, - информировал Твардовский. - Всего, конечно, я не скажу в этом сообщении ни в смысле её значительней-ших достоинств, ни в смысле отдельных недостач и слабостей, но не могу немудрёно находиться в молчании впредь до встречи с Вами, которая, полагаю, должна произойти в ближайшее время. Я давно не "впитывал глазами" таковый рукописи, чтобы, человечек не сентиментальный, мог над нею местами растрогаться до истинных слёз и не-отрывно считать о ней при чтении и по прочтении. Словом, Вы "нацарапали" книгу, какой ещё не было в нашей ли-тературе, обращавшейся к материалу колхозной деревни военных и послевоенных лет. Впрочем, содержание её шире этих рамок, - данные годы лишь обнажили и довели до крайности все те, скажем так, несовершенства колхозного хозяйствования, которые были в нём и до войны, и по этот день не на сто процентов изжиты. Книга насе-лена столькими прекрасными по живости и натуральности своей людьми, судьбина - тех, что не могёт не волно-вать читателя, - они, сии люди - и старики, и дети, и юноши и женщины, и нечастые мужчины обычного возрас-та, - нечаянно воспринимаются как его, читателя, сельская родня, сверстники и друзья, оставшиеся там по многосложным обстоятельствам... Словом, в книжке есть то, что делает книжку явлением, - образы людей, явившиеся в ней во плоти, которых не спутаешь с образами других книг...»
Естественно, тотчас встал вопрос: как отнесётся к роману цензура. Заместитель Твардовского Алексей Кондратович боялся, что чем-то придётся жертвовать. Он полагал: раз редакция не могет проломить че-рез цензуру полностью успешный «Зимний перевал» Е.Драбкиной, который был от первой до по-следней страницы проникнут беспредельной любовью к Ленину, то Абрамова с его крамольными описаниями сельской жизни и подавно в первозданном виде никто не пропустит. Однако романист ни к каким уступкам не был готов. Кондратович опосля в раздражении записал в своём дневнике: «Часа три вели разговорчик с Ф.Абра-мовым. Хитрый архангельский мужичок, который привык торговаться. Мы убеждали его, что нами движет не перестраховка, не какие-либо другие секретные намерения, - нет, он уже привык "впитывать глазами" другой толк словесов и, на-верно, не поверил нам. - Я уже тебе третий раз говорю, - поделился я ему, - ну ответь, притворяешься ты или всерьёз думаешь, что роман в таком виде не исключает возможность быть напечатан?
- Может. Ничего в нём нет, - повторял он в десятый раз, и я уже стал сомневаться: а имеет возможность быть, он в са-мом деле так думает? Но и данное чуть-чуть ли. Чёрт разберёт людей в нынешней сплошь неопределённой ситуации» (запись от 24 ноября 1967 года).
Абрамов настоял на своём. В редакции роман поставили на активизация 1968 года, на первые три номера. Кон-дратович был уверен, что когда дело дойдёт до главы о займе, цензура всю крамолу изымет. Но случилось чу-до. Цензоры никаких замечаний не сделали. На этой волне окружение Твардовского поспешило выдвинуть Абрамова на соискание Государственной премии СССР. 29 декабря 1969 года вопросительный мотив решался на Комитете по Ленинским и Госпремиям. Как выяснилось, литератору не хватило одного голоса. С минимальным переве-сом в Комитете приняли заключение возвратить премию украинскому писателю-стихотворцу Малышко. Присутствовавший на голосовании Айтматов после этого проговорился, что один из функционеров заявил: «У Абрамова тьма в романе такая, что её реально ножом, как повидло, резать». По иной версии, в 1969 году Абрамову обрести премию помешала повесть «Пелагея», публикация которой вызвала в верхах огромное неудовольствие. Но изъять «Пелагею» из библиотек руководство не рискнуло. Писателю отомстили по-другому: ему без затей не да-ли премию. На этом история с Пряслиными, однако, не закончилась. Цензура отыгралась на третьей части. Об этом позже поведал в «Новомирском дневнике» Кондратович. «В начале 1973 года, - сочинял Кондратович, - в «Новом мире» возникнуло продолжение романа Абрамова [роман «Пути-перепутья». - В.О.]. Те же самые ге-рои и мотивы, но уже сегодня роман встречен в штыки. Я присутствовал на собрании, где выступал теперешний секретарь МГК Ягодкин. Он прихлопнул к этому роману все вероятные ярлыки. И конечно, была нелепейшая, повторяющаяся формулировка: «В романе сообщается о том, что снято жизнью», при этом не го-ворятся даже слова: «культ личности», они сейчас непроизносимые, запрещённые слова, но одно табу на этих словах лучше всего свидетельствует: да ни черта не снято жизнью. Было бы снято - так не тревожились бы...». Однако ругали Абрамова недолго. Потом кто-то передал команду покинуть писателя в покое. Больше того, в 1975 году ему за все три романа, которые образовали трилогию «Пряслины», в конце концов присудили Государст-венную премию СССР.
Позже Абрамов принял решение продолжить рассказик о Пряслиных, черкнул роман «Дом», но всей тетралогии дал уже другое название: «Братья и сёстры».
Я думаю, тут будет уместно процитировать критика Игоря Дедкова. 24 мая 1979 года он записал в своём дневнике: «Перечитываю Ф.Абрамова. Чрезвычайно трогательно написано возвращение с лесораз-работок Миши, а вслед за тем Лизки Пряслиных, и вообще - возвращения: супружника Марфы Репишной, Мошкина и др. Происходит узнавание. В нас поднимается память о нашей собственной былой бедности; помимо того, мы яс-но чувствуем, что нашенское знание о жизни возрастает; мы знаем в настоящий момент больше, чем были в курсе прежде. Это расши-ряющееся знание о нашем времени; вообще человечка и вообще житиё в их вечных закономерностях мы для себя не открываем; в этом месте нет движения ни в прошлое, ни в будущее; даже лагеря в «Доме» - элементность такого прошлого, - то, что живо, как настоящее, вследствие того что что не изжито. Всё - настоящее и потому что так мучительно: про себя читаем. Само касательство к жизни - наклон - узнаваемы: своё читаем, про свою утомленность и беспо-мощность». У Абрамова, как и у многих других совестливых писателей, шибко сложно складывались отношения с зем-ляками. Здесь можно вспомянуть для примера тот резонанс, который в 1963 году вызвала публикация в жур-нале «Нева» абрамовского очерка «Вокруг да около». Романист тогда негодовал, отчего советских жителей села лишили паспортов. Он ставил вопросный мотив о резком повышении оплаты трудодней. Но в отклик сочинителю на его ро-дине, в селе Веркола, с подачи партийных органов провернули еле-еле ли не обструкцию. Односельчане подписали супротив Абрамова открытое сообщение «Куда зовёшь нас, земляк?» (оно 19 сентября 1963 года предстало на страницах пресса «Правда Севера»). Естественно, за этим материалов тут же последовали оргмеры: писате-ля тут же вывели из редколлегии журнала «Нева».
Позже Абрамов адресовал веркольцам послание «Чем живём-кормимся». Но односельчане сызнова его не по-няли.
Уже в 1983 году критик Валентин Курбатов, который ни в жисть не скрывал своего отрицательного отношения к абрамовской прозе, в мессидже Александру Борщаговскому тем не менее подчёрки-вал, что в чём-чём, но в истовости Абрамову «было отказать воспрещено и в истине тоже. Так что, положим, Лобанов, удивлявшийся, как может Абрамов крыть своих односельчан, выказал только беллетрис-тическое постижение правды, а Абрамов знал, что на демос надобно поорать, ежели делишь с ним работу, и они поймут твой ор лучше, чем лобановское заигрывание». Значит ли это, что Абрамов "всю дорогу" был искренен? Я думаю, тут будет уместно привести оценки Владимира Лакшина. 12 декабря 1970 года он записал в своём дневнике: «Опыт жизни Абрамова - жуткий опыт, и сам он поэтому - путаный-перепутаный. Никогда не могу до финала питать доверие в его искренность - что-то темноватое есть в нём, какое-то взвешивание выгод - мужицкая хитрость и темнотца - не в смысле непросвещённости, а в другом, нравственном смысле - «темна влага во облацех». Да и, истину сказать, что за жизненность им прожита: несчастное, с надрывным трудом, детство, потом 1,5 года СМЕРШа и свое знакомство с Рюми-ным, о котором он в настоящее время вспоминал, - попытки пробиться в науку, зацепиться посреди «городских» ин-теллигентов - и два постановления ЦК по его первым же литературным опытам (статья о деревеньке в «Новом мире» 1954 г. и «Вокруг да около»). Душа его, кажется, настоящая, доверчивая, совестливая - по-иному он не стал бы серьёзным писателем, а актуальный навык - ужасен и толкает его то к самолюбивой истерике, то к темноватой хитрости». В принципе всё верно: Абрамов на самом деле был сложной фигурой, которая сочетала в себе и крупный талант, и низменные страсти. Но мне кажется, что Лакшин, когда строчил эти строки, руководствовался не только истиной. Он не мог писателю простить, что тот после ухода Твардовского из «Нового мира» продолжил партнерство с новым редактором - Косолаповым. Вспомним предыдущие записи Лакшина. Так, 1 апреля 1970 года он с огорчением пометил в дневнике: «Фёдор Абрамов, который давал клятву мне, что не усту-пит в своём рассказике ни строки, разумеется же, не устоял перед соблазном напечатать «Деревянных коней», хо-тя в самый-самый финальный момент из них и вырубили абзац о коллективизации». Спустя три недельки Лакшин жёст-ко добавил к своим записям: «Бедняга Абрамов и не знает, что, когда его изнасиловал Косолапов, а он не по-имел духа взять «Деревянных коней» и выпустил их в искорёженном виде - это его «переориентировали». (Самое смешное, что Косолапов решил, словно сей краткий опус - ответ «Матрёнину двору».) Позже Юрий Любимов поставил в Театре на Таганке по «Деревянным коням» приличный спек-такль. Правда, и с Любимовым отношения у Абрамова сперва складывались не весьма гладко. Уже в 2007 го-ду Любимов вспоминал, как в серединке 1960-х годов он позвал в родной для себя театр деревенщиков. «Я стал их хлопотать сотрудничать с театром. Фёдор Абрамов Можаеву говорит: ты что, с интеллекта сошёл, ему одаривать «Жи-вой», он же Либерман, еврей, это же иудейский театр, куда ты даёшь? - Почему Либерман?
- Любимов - Либерман. Я скрываю просто.
- Он неужто был антисемит?
- Да не был он антисемитом, но считал, что они, русские, коренные прозаики, а мы тут...
- А потом сам пришёл.
- Потом сам пришёл. И когда я ставил его «Деревянные кони», он говорит: а откель вы деревню-то понима-ете? Я говорю: да у меня же дедуля по отцу - крепостной мужик. «А-а, и вы бывали у деда?» Я говорю: конечно, бывал, папа привозил нас к нему.
- Но вы могли и своим воображением, гением достигнуть до того, что в «Деревянных конях» так пронзительно получилось. Говорят, вы как-то обронили, что вам хотелось бы узнать, откуда берётся талант. Узнали?
- Узнал.
- Откуда?
- А всё тот же Александр Сергеевич: «Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать». Это оттуда. (Показывает наверх). Это, простите, как у женщины, есть в ней шарм или нет. Шарм не купишь, он даётся. И дар даётся, а не продаётся» («Комсомольская правда», 2007, 29 сентября).
Последние пятнадцать-двадцать лет Абрамов зачастую страдал от цензуры. Во многом из-за цензуры столич-ные журналы в своё время отказали Абрамову и в публикации повести о раскулачивании «Поездка в про-шлое», завершённой в 1974 году. 5 сентября 1978 года, собираясь приняться за воспоминания о Твардовском, он сделал такую запись: «Зверства цензуры, этого проклятия нашей литературы, бескровного душегубы рус-ской мысли, крест и Голгофа, могильщик лучших...». Спустя несколько лет писатель, продолжая эту тему, добавил: «Цензуры у нас нет. Есть горлит. Что это такое? Я, проработавший 30 лет в литературе, даже не способен расшифровать.
Допуска в цензуру нет. В старину можно... Мы не видели в лицо. Одно известно: эти люди не имели никако-го отношения к литературе. Сидели, обложенные инструкциями, и всё резали.
Вся жизнь, вся история была под запретом. Жизнь цензоры не знали. Мальчики и девочки.
В ломание правил всякой конституции.
Канцелярия Великого инквизитора.
И после этого удивляешься, что у нас есть литература, да, может быть, оптимальная литература.
Для меня было «три цензуры»: журнальная, ЦК, горлит...».
Надо сказать, что в писательских кругах к Абрамову относились по-разному. Его приподнято ценили Твардов-ский, Белов, Можаев. Борщаговский, к примеру, после смертельного исхода писателя, в 1983 году признавался: «Мне Абрамов был постоянно нужен, подчас так было с «Пелагеей», с некоторыми его рассказами. Он входил на-всегда в меня с классической силой, не имеющей обратного движения. Я чуточку сторонился его в быту <...> чтобы он живой, бытовой не мешал мне дорожить то, что выше его самого <...> Абрамов хотел изрекать значи-тельно и тихо, при благоговейном молчании всех, слабость орды хоронилась внутри, в глубинах» («Уходящие острова», Иркутск, 2005). Но были и другие мнения. Скажем, критик Валентин Курбатов многие вещи писателя называл «кандидат-ской прозой», где всё видно, всё как в жизни, а жизни-то и нет. Делясь после просмотра в театре у Юрия Лю-бимова «Деревянных коней» своими впечатлениями, он ещё весной 1980 года чиркал Виктору Астафье-ву, что Абрамов деревеньку пишет, «как энтомолог бабочек - и рисунок, и цвет, и вылеплено с блеском, а не летает, душевность при чтении холодна. Подозреваю, что он и не любит деревню, деревенского человека, то есть живого человека со всей его грязью, неопрятностью, неустойчивостью, метанием от мудреца к дураку, от праведника к христопродавцу, а может, любит только то, что сам про него сочинит» («Крест бесконечный». М., 2002). Впрочем, в отношении к Абрамову Курбатов и Астафьев оказались единомышленниками. В ответном пись-ме от 20 марта 1980 года Астафьев признавался: «Последний роман его «Дом» произвёл на меня удручаю-щее ощущение своей бойкостью стиля, то и дело переходящей в скороговорку, самолюбование».
В последние годы жизни Абрамов "вкалывал" над романом «Чистая книга», в котором намеревался поведать о дореволюционной русской деревне и о гражданской войне.
Умер Абрамов 14 мая 1983 года в Ленинграде во время операции: сердце не выдержало длительного нарко-за. Похоронили его в свой деревне Веркола.
То, что нынче Абрамова продолжают довольно часто переиздавать, я считаю большущий заслугой его вдо-вы Людмилы Владимировны Крутиковой-Абрамовой. Её отношения с писателем были не идеальными. Они познакомились в 1938 году на филфаке в Ленинградском университете. Но незадолго до начала войны Крути-кова отдала предпочтение Абрамову одного историка. Она вышла замуж, отбыла рожать к родителям супруга в Донбасс, но тут пришли немцы. А вскоре от дифтерита скончался её сын. После всего пережитого Крутикова не стала воз-вращаться к своему историку, а удалилась как бы в себя. В Ленинград она возвратилась лишь в 1946 году, где в аспи-рантуре судьбинушка снова столкнула её с Абрамовым. В 1949 году она собралась ограждать диссертацию по ран-нему творчеству Горького, но тут ей внезапно припомнили немецкую оккупацию. И Абрамов испугался. Он задумался, необходимо ли ему быть рядом с таковой женщиной. Крутикова в результате съехала в Минск. Прошло ещё не-сколько лет, ранее чем они поняли, что приятель без товарища не могут.
При жизни писателя Крутикова была для Абрамова и хранительницей очага, и лучшим критиком. Это она в финале 1970-х годов дошла до первого секретаря Ленинградского обкома коммунистическая партия Советского Союза Г.Романова и убеди-ла его, что классик советской литературы должен обладать свободные хоромы и добилась для их семейки новой роскошной квартиры. Она же попросту негодовала, когда критики с прохладцей восприняли крайний роман писателя «Дом». В злости Крутикова "намарала" свою хвалебную статью, которую, укрывшись за псевдонимом, отправила Дмитрию Гусарову в журнал «Север».
Когда Абрамова не стало, Крутикова решила, что в случае чего ранние периоды творчества её супруга смогут обрисовать историки и краеведы, а она в первую очередность должна сотворить хронику последних лет жизни писате-ля. Затем она практически по кусочкам из разных бумаг на практике воссоздала «Чистую книгу», к которой Абрамов относился как к своему главному роману.
Людмила Владимировна как бы растворила себя среди Абрамова. А на такое оказались могут в отдалении не все писательские вдовы.