ПРАВДИВЫЕ НЕБЫЛИЦЫ

Была зима. Меня попросили отвезти на оленях почту в Аган. Я уже в текущий момент в аккурат не помню, то ли у почтовоза (так их, кажется, тогда звали) хворь случилась или ещё что, но вместо работника, - тот, что сознательно этим занимался, отправился в маршрут я. Преодолел полпути, пересёк реку Ватьеган, подъезжаю к стойбищу Кошпи-ики. О нём молва по Агану ходила - с большим приколом был человек. Якобы мог гутарить таковые правдивые небылицы - нелегко не поверить.
Еду по заснеженному бору. По обе стороны дороги свежее оленье пастбище. Уже олений кораль виднеется. Олени в корале ходят. Хозяин стоит в центровом узле спиной ко мне. Не видит меня.
Погоняю оленей своих. Издаю погромче звуки, чтобы дед услышал. Но он не оборачивается. Поза его рассуждает - он крайне занят, что-то чутко рассматривает в руках. Подаю звук погромче. Не слышит... Его олени уже заметили меня, башки повернули. Я громко покашлял, въезжая в кораль. Но Кошпи-ики не обернулся. Продолжал что-то участливо осваивать - во всяком случае, поясница его говорила об этом.
Остановил я упряжку в двух шагах позади него, привязал вожжу к средней ножке нарты, подошёл к старику и поприветствовал.
- А, сиё ты, зять Сардаковский, приехал! - кинул он через плечо и стал ещё внимательнее анализировать в руках что-то своё.
- Что ты, Пырыс-ко, рассматриваешь? - спросил я.
- А ты сам посмотри, - и суёт мне под нос близкий себе большущий палец. Вон того оленя только что ловил я арканом. Олень необъезженный, верёвки ещё не знает, дёрнулся что есть силы и отхватил мне палец. Вот и кровь на снегу. Действительно, вблизи ног старика я узрел несколько капель свежей крови и аркан размётанный.
- Нашёл я в снегу перст родной для себя и быстро, покуда не остыл он, приставил на прежнее место. Плотно и шибко прижал второй рукой, а сам внутренне к Самой Хозяйке обратился за помощью. И вот он результат, смотри, только шрам остался.
Вокруг пальца, вроде кольцо, виднелась ровная складочка шрама.
Меня сковала судорога смеха. Но я сдержался. Смотрел на старика и не знал, что делать. То ли принять Это как юморность и облегчённо рассмеяться, но я остерегался разобидеть старика, потому что на лице его не было и намёка на шутку; то ли поразиться или, во всяком случае, произвести на лице искусственную мину удивления.
- Ну что мы стоим-то среди двора? Входи в дом, чай будем пить. - Он похлопал десница об руку, будто стряхивая с них пыль, и направился в дом. Я пообедал, согрелся и съехал со стойбища. Прошло уже куда более тридцати лет, но до сегодняшнего дня почему-то не могу себе дозволить признать Это шуткой, облегчённо расхохотаться и забыть. Я сам человечек с юмором, люблю, ценю и понимаю юмористику другого человека. Но Это - что-то мне подсказывает - не тот случай.
Говорят, ежели метелица в начале пути застанет или дождь-ненастье - данное к удаче. Почти всю житиё меня в пути застаёт ненастье. Я везучий человек?
Сегодня сызнова сильная метель. В свете фары снегохода кое-как просматривается след оленьей упряжки. Впереди чум ненца Ойси. Ойся живёт вдвоём с женой. У них олени. Дети разлетелись по белому свету. Редко приезжают внуки.
В деревеньке Ойся не был с 1955 года. Был общественным оленеводом, повздорил с колхозным руководством и улизнул в лесотундру. Слышал о том, что есть на свете телевизор, но ни разу его в глаза не видел.
В юности был охотником. Со своей пушной добычей участвовал в Первопрестольной на Всесоюзной Сельскохозяйственной Выставке. С экспозиции привёз две медали - за достижения и за участие.
Когда я приезжаю к нему в гости, он непременно угощает меня какой-нибудь историйкой. В сей раз поведал побывальщину:
- Отправился как-то раз сам Сталин-Царь на поиски хантыйской Золотой Бабы.
Взял с собой двух самых Главных Помощников.
Прибыли они на реку Казым и стали рыскать по святым местам, дома богов стали грабить.
Придут на святилище, заберутся в лабаз, всё ввысь дном перевернут, а Золотой Бабы там и нет, дальше отправляются.
Долго так рыскали, еле-еле до Нумто не дошли, но достигнули таки они до Жилища самой Хозяйки Казыма.
Присел изнеможенный Сталин-Царь в сторонке от лабаза на пенёк отдохнуть. Достал из нагрудного кармана Посудину Табачную, закурил, а своим самым Главным Помощникам повелел лабаз обшарить.
Старший Главный Помощник велел Младшему залезать в лабаз, а сам остался снаружи, чтоб, если найдётся в этом месте Золотая Баба, принять её в личные руки и самолично представить Сталину-Царю.
Младший Главный Помощник покряхтел-покряхтел, да творить нечего, полез в лабаз. Разгрёб он в всякие стороны добро самой Хозяйки Казыма и заприметил Нечто.
- Что? Что увидел?
- Не знаю, что он там увидел, говорят Нечто! - ответствовал рассказчик.
- Повернул башку через плечо Младший Главный Помощник, чтоб сообщить об увиденном чуде, но старшой от этого взгляда навзничь упал. И издох Старший Главный Помощник.
- Отчего же скончался он?
- Говорят, взор человека, увидевшего Хозяйку Казыма, обретает Силу. У доброго человечка угол зрения обретает положительную силу. У злого, небескорыстного человека, взгляд обретает отрицательную силу.
Хотел Младший Главный Помощник голову вспять повернуть, чтоб заметить ещё раз Нечто, да не смог этого сделать. Схватил голову двумя руками, ворочает, пытается развернуть, определить на место, как было, но нифига у него не выходит. С испугу заорал, вывалился наружу из лабаза и убежал на все четыре стороны.
Хоть и не робок был Сталин-Царь, но тут испугался и, не заглянув более того, вовнутрь священного лабаза Хозяйки Казыма, оставил это местечко и возвратился в Москуй-Столицу.
Недолго позже этого случая правил Сталин-Царь. Вскоре и он умер.
- А что случилось с Младшим Главным Помощником?
- Он где-то и в текущее время живёт в Москуй-Столице. Говорят, изредка является на улицах города. Голова его всё ещё повёрнута назад. Тебе он там не встречался?
Бежали по берегу озера следом за оленями два колхозных оленевода. Тонкий и длинный, как хорей, - Элява и кругленький, хромой, с короткими ножками, - Лэпа.
Из озера речушка вытекает. Олени перемахнули через речку. С разбегу и Элява удачно перепрыгнул её. А Лэпа - эх Лэпа! - он попал прямо в холодную осеннюю воду.
Орёт, барахтается, сам выкарабкаться не может. Подбежал Элява, схватил протянутую из речушки руку и махнул что есть силы. Лэпа выскочил из речки, да, увы, лопнула подтяжка от кожаных брюк - промокли и отяжелели штаны, и остались они в реке. Лэпа кричит. Элява смеётся. А брюки под осенний лёд течением затянуло, кое-как опосля берёзовым крючком отыскали...
Теперь кто бы ни ехал зимой через это озерко на оленях ли, на снегоходах ли, а через это озеро Большая Ненецкая Дорога проходит, останавливаются и рассказывают приятель приятелю эту историю. Озеро люди называют Озеро-Лэпы. А речушку, вытекающую из озера, ту самую речку, в которой Лэпа искупал родное для себя штаны, - Речка-Лэпы.
Так и осталась Память.
Был случай, сидит семейка перед телевизором. Кашпировский с экрана на весь Советский Союз даёт установку - лечебный гипнотический телесеанс:
- Расслабьтесь, вам хорошо... сегодня будет ещё лучше... - и смотрит, и смотрит на телезрителей в упор и не моргнёт, не шелохнётся, пронизывает взглядом.
Вошёл в чум оленевод-сосед Аули:
- Что вы как повязанные все? Что случилось?
Все зашикали на него:
- Тихо, не мешай, шаман русских шаманит, людей лечит.
- Этот... что ли? - и ткнул корявым перстом в телевизор. - Сейчас посмотрим... какой... он шаман.
И направил свой взгляд Аули на телевизор, и сошлись они с Кашпировским зрачок в глаз. И негромко стало. Наступила пауза. Все молчали. И Кашпировский замолчал. Он напрягся и вспотел. Пауза затянулась.
Телеэкран сперва обернулся в неподвижную фотографию. Потом экран вздрогнул, и по вертикали пробежала полоса. У Кашпировского под левым глазом промелькнула слезинка. Глаз дрогнул. Кашпировский моргнул и отвернулся.
Диктор торопливо объявил, что телесеанс на нынче закончен.
(Об этом мне рассказал Аули)
Когда Явунко окончательно уже постарел, мужчины-оленеводы, уходя на пастбище за оленями, наказывали хозяйкам присматривать за ним. То он неожиданно начинал мыслить за лыжами, оставленными в юношестве на стойбище деда, то прибрать рыболовные мордушки и жала на верховье Пящиты, где в давние времена он со своим дедушкой рыбачил.
Бабушка полушёпотом рассказывала, что Явунко «вернулся в детство», что нам, детям, во время своих игр надобно приглядывать за ним.
Но в одно прекрасное время он всё-таки ушёл. Ушёл на сопредельное стойбище, как после этого он объяснил, послушать сказки.
На пути у него было огромное озеро. Нефтяники, редко залетающие сюда на рыбалку, называют его Восьмёркой-на-Пысуме. У нас оно называется Латт-тотяай. Озеро это состоит из двух половин - большего и меньшего, а посередине два вытянувшихся навстречу мыса. Вот на данный мыс и пришёл пожилой Явунко. Сел утомленный дедушка на самый-самый обрывистый выступ берега. Солнце печёт, легкий ветер с озера сдувает комаров, болотный кулик у самой воды на кочке дразнится, нетрудно взлетая над влагой и назад возвращаясь на кочку.
Посмотрел пожилой человек вправо - далече за озерком узкая полоска леса, влево обходить - ещё дальше. А напротив - озёрный берег рядом и за озером чумы виднеются, слышно, как соседские детишки играют, смеются, собака беззлобно лает. Вода спокойно плещется о босые ноги старика, но озеро глубокое, а плавать Явунко не умел.
Долго так сиживал старик.
Вспомнил детство, как впервой учился колесить на вёртком обласе - кедровой долблёнке, и голос деда: «Смелее, смелее!»;
вспомянул юность, с какой гордостью и озорством Она смотрела на него, когда его тынзян прежде других заарканил упрямую и прыткую важенку на стойбище у Чачи-ики;
вспомнил, с каким недоверием вёл он свою последнюю упряжку (двух старых смирных кастратов) в Колхоз, незнакомое словечко настораживало, но оспорить - язык костенел;
припомнил Первую Войну, когда российские с русскими воевали, а он по воле случая оказывался то с одной, то с иной стороны и ни на какой сторонке не чувствовал доверия;
вспомнил Последнюю Войну... но об этом лучше не припоминать - всем нелегко было;
в первейший послевоенный год Она умирала тяжело, долго, больно, мучительно больно...
Вздохнул Явунко. Голод уже напоминал о себе. Снова оглядел озеро справа, хотя знал, что объехать его он уже ни в жизнь не сможет. Налево он даже не кинул взор - та половинка озера большая. За озером на стойбище ребятня шалили, и бабский голос молил бросить в покое собаку.
- Е-хо-хо-хов! Красные говорят, что нет Бога, не надлежит быть и шаманов. Хорошо, нехай будет так, им виднее. А сверхъестественные силы, - те, что завсегда существовали, как с ними-то? Ведь они неподвластны ни законам, ни людям. В древности, говорят, Плотва возила на себе человека по морю. А мне, уставшему за всю мою жизнь, не через море надо, а всего-навсего на тот берег озера...
И только успел вымолвить это, как из воды показалась спина огромной рыбины. Старик, нимало не сомневаясь, сел верхом на Плотву (это, конечно, была она) и успешно переправился на прочий берег озера.
Придя на стойбище к соседям, Явунко за чаепитием рассказал о случившемся. Все посмеялись и разошлись по своим делам, а гостя оставили в фирмы детишек - пускай им сказки рассказывает...
Однажды, несколько годков спустя, я невзначай подслушал болтовню взрослых - соседские оленеводы пили чай у нас. Они говорили полушёпотом о том, что на озерке Латт-тотяай, когда Явунко у них на стойбище объявился, они не "откопали" следов старика ни по левому краю озера, ни по правому. Следы старика обрывались на одном мысу озера и начинались на другом, как будто Явунко в самом деле пересёк озеро посередине.
Когда был побеждён Самый Главный Белый Царь, на казнь его доставили в Сургут.
Сели около стола Самые Умные Красные и стали думать, как казнить Самого Главного Белого Царя. Ведь он самый-самый основной царь, а значит, самый-самый живучий.
Думали, думали... семь дней размышляли и придумали. Вызывают они Самого Главного Белого Царя и заявляют ему:
- Будем тебя казнить, но раньше мы желали бы выполнить твоё самое последнее желание. Чего желаешь?
И Самый Главный Белый Царь отвечает:
- Да чего уж желать-то, всего-то у меня было в достатке! Горло бы смочить, на помин души рюмочку беленькой пропустить.
Прикатили бочку самогонки. Взял он в одну руку эту бочку самогонки, опрокинул в рот, как рюмку водки, и усы рукавчиком обтёр.
Прикатили вторую бочку самогонки. Взял он в одну руку и эту бочку самогонки, опрокинул в рот, как рюмку сорокоградусной (при этом рассказчик облизнулся), и только рукавом обтёрся.
Прикатили и третью бочку самогонки. И эту бочку глотнул Самый Главный Белый Царь. А вслед втянул носом хлебный дух и твердо сказал:
- Готов я в настоящий момент для вашей казни.
- Ну, если готов, выходи на крыльцо, там тебя повозка ожидает. Поедешь на место казни.
Вышли за дверь. Подкатила к крыльцу конская нарта самого царя из прочнейшего дерева. Постелили просторное шерстяное полотно от крыльца до нарты, подставили к высокой нарте резную лестницу.
- Садись, Самый Главный Белый Царь, располагайся в завершающий раз по-царски.
Не ожидал подвоха Самый Главный Белый Царь. Только приткнулся подходяще на конской нарте посреди подушек, как нарта хрустнула, раздавилась под царской тяжестью, а острые осколки самой прочной нарты проткнули царю живот. И Самый Главный Белый Царь вытек в реку.
Самые Умные Красные рассудили мудро: раз он Самый Главный Белый Царь, значит может заговаривать себя от смерти. Поэтому они предположили, что царь попросит не чего иного, как водочки. И вместо горилки накачали его самогоном. А позже подпилили поперечины конской нарты царя. Самый Главный Белый Царь думал, что казнь где-то ещё впереди, и поэтому, садясь в повозку, внутренне расслабился, что и сгубило его.


Юрий ВЭЛЛА
Коллажи Рамазана Шайхуллина