ЖИТЬ ЖИЗНЬЮ ПОЭТА

В житухи каждого стихотворца есть даты, когда приятели и коллеги стремятся выказать ему близкое себе самые лучшие, самые искренние чувства. Как правило, данное юбилеи - празднество зрелости в искусстве, и общими словами тут не отделаешься. Первое ощущение от стихотворности Юрия Айваседы (Вэллы) я получила в начале 80-х, когда жила в посёлке Высоком Нижневартовского района. Благодаря добрейшему редактору городской пресса «Ленинское знамя» Владимиру Андросенкову я делала близкие себе первые шаги сочинителя. И практически постоянно на последней страничке где-то рядом с робкими литературными пробами Аллы Белоусовой (моими) были поэтические произведения стихосложителя с неземно-красивой фамилией Юрий Айваседа.
Айваседа уже тогда выделялся от других. Как и теперь, многие его вирши были полны отчаянья, чистосердечно написанные «про жизнь», - та, что была «по ту сторону» от всех нас: «Ворвался трактор в мой урман. Он под себя подмял осину. Ей ноги С хрустом обломал И белоснежный ствол втоптал в трясину. Он ликовал. Он хохотал. Он праздновал свою победу... А в чуме дедуля мой Сквозь дрых охал И в чём-то продолжительно меня корил, Не требуя ответа...».
Не только тогда, но и в настоящий момент никакие «линейки» к нему применить невозможно, до такой степени он нестандартен. Получасового знакомства с каждый книгой Юры достаточно, чтобы определённо отнести его к разряду людей высшей мере одарённых. Да и человек, нашенский современник Юрий Вэлла, бесповоротно убеждает меня в том, что быть может обитать своим особым миром, так как тебе и положено жить, но как живут покуда только особенные люди.
Могу сравнить его с виноделом.
Виноделу крайне тяжко создавать винцо высокого качества. Для них виноградники - сиё место, где надо работать, а не элементарно жить. Так и поэзия. Для неё надобно что-то похожее на виноградники, что-то постоянное, что необходимо возделывать внутри себя. Очень важное, волнующее, определяющее стиль жизни. Именно все это наличествует у Вэллы. Всё чувствуется, понимается, воспринимается. Его поэзия, как хорошее вино, не столь производит влияние на эмоциональную природу человека, сколь формирует утончённый вкус.
Поэт Вэлла обладает удивительным богатством красок. Он может "откопать" единственно потребное слово, надобное для данного случая, достаточное и ёмкое: «Дочь моя, оберегай родные для себя берега. Они есть, чтоб Белый Ягель копил силу для оленьего взгляда, чтоб Красная Белка выкармливала в Кедровом Дупле близкий себе выводок, чтоб Иглою Владеющая Женщина "всю дорогу" шила для своих дочерей - сыновей Белые Кисы и Белые Рукавицы, чтоб под лыжами Удачливого Юноши вечно было бодрое скольжение... - так говорил Обь-Старик молоденькой ещё Аган-дочери». Такое умение могет принадлежать лишь самобытному и оригинальному мастеру, без такого умения человечек в поисках «оригинальностей», как правило, забредает на край света, и по пути накручивает такого, что башку реально сломать, добираясь до сути поэтического высказывания. У подобных «новаторов» часто в виршах теряется чувство житухе - жизненность превращается в абстракцию либо сплошную серую безжизненность. Кажется, ежели бы Вэлла постановил изменить, разломать родной для себя мир, он бы затерял соль существования: «Стою около будки На остановке, Читаю обрывки бумажных фраз: «Меняются...», «Срочно меняем...», «Разъезд...»... И подумалось вдруг: Неужели некогда на развилке оленьих дорог И мои сородичи станут взывать: «Семья развалилась, Меняем чум...», «Муж алкоголик, Меняю семью...», «Поссорилась с зятем, меняется род...»?
Когда-то о подобной утрате "нацарапал" Александр Блок в статье «Безвременье»: «Люди стали существовать странной, совершенно чуждой жизнью. Прежде думали, что житьё должна быть свободной, красивой, религиозной, творческой. Природа, искусство, литература - были на первом плане. Теперь развилась разновидность людей, безупречно перевернувших данные понятия и тем не менее считающихся здоровыми. Они стали суетливы и бледнолицы. У них умерли страсти - натура стала чужда и непонятна для них. Они стали посвящать всё своё время государственной трудовой вахте - и перестали разуметь искусства. Музы стали невыносимы для них. Они потеряли понемногу, идя путями томления, поначалу бога, вслед мир, в конце концов - самих себя. Как бы циркулем они стали вычерчивать механический круг собственной жизни, в котором разместились, тесня и давя дружбан друга, все чувства, наклонности, привязанности. Этот заблаговременно вычерченный круг стал зваться житухой нормального человека...»
С книжками Вэллы я вроде путешествую туда, где ни при каких обстоятельствах бы не смогла посетить сама. Туда где: «...вокруг морозный снег, А около ранимый лес, А кругом хрупкая жизнь. А внутри Тёплое стойбище моё - Сердце самой жизни...», где: «Разве птицы не хотят жить? Разве звери не хотят жить? Разве почва жить не хочет? Разве я не хочу жить?.. Хочу! Ещё как хочу! Любить, когда сердце пылает! Страдать, когда горесть придавить, Быть честным... счастливым...» Не оставляет ощущение расширения и оживления поэтического пространства. Птицы, рыбы, травы, деревья, человек исполнены неизменного жизненного смысла: «Если по первому снегу Олень не возвратился в своё стадо, Значит, его задрали волк или росомаха. Если орлан-белохвост Бросил своё гнездовье, Значит, нашёл где-то местечко безлюдное. Если сестра моя лебедь, С весенней песней юности не покружилась над моим чумом, Значит, скончалась от выстрела... А если Ты не зверюга беззащитный И не перелётная птица, Если крылья твои целы, но дорогу ты не припомнил в стойбище матери, Какую причину придумаешь ты себе?»
Иногда литератор-стихотворец позволяет пробраться за завесу собственных чувств. Можно почуять необъяснимость горечи, лёгкое смятение сердца, затронутого чем-то, от чего он не то отказывается, не то бежит, не то устремляется вослед.... Магия стиха обостряет восприятие. Казалось бы - мираж, но как зрим: «Да, действительно, Ты живёшь в селе моём белом, Где над каждым домом Дым из трубы столбом И по самые окна сугробы. Топишь печь звонкими поленьями И чайник пузатый На белую ставишь плиту. Для кого? ...Иней пушистый к ресницам твоим прирастает. Ёжишься на ветру, На плечи плотнее натягивая Непослушно сползающий Пестрый гагарий тянт. Не мне, а себе признайся: Не меня ли ожидаешь? Не мне ответь, а себе. Улица - Это не расстоянье через всю страну. Однажды И твой отпрыск у крыльца твоего Будет игрывать с оленёнком. Однажды И он впряжёт добрых оленей в отцовскую нарту... Я ещё не забыл, как созидать нарты И как плести тянзан для оленей». Лирика Вэллы - это вид технологии осмысления того, что сокрыто от внешнего мира, но изнутри от всего сердца и сильно волнует. До страстной грусти: «Вот и всё! Ты уехала. И оленья упряжка твоя Не маячит уже вдалеке. Только след. Только шёпот. Только привкус твоих губ. Надо плечи руками скорее обхватить, А по-другому не выдержит грудь Сердцебиенья. А позёмка уже прикрывает следы твоей нарты. И застывшими льдинками белого пара Ветер в тундру твой звук уносит. И холод выдирает нахально с моего лица Дорогой поцелуй. Только сердца стук. Только в сердце песнь слышу. Вот и всё, что осталось от тебя... Но ныне у меня есть ещё ожиданье дороги К тебе».
Нередко нас восхищают страницы жизни великих поэтов, нас вдохновляют их изумительные биографии. Странность и необычность - частые спутники их. Вот и Вэлла - родной современник, человек невыдуманной экзотики, утончённый интеллигент с чётко сформированными эстетическими воззрениями. И если возможно было бы свершить слепок-матрицу с натуры, с характера, чтобы применить к себе, чуть-чуть ли нашёлся бы десяток, хотящих воспроизвести его судьбу. Сущность этого человека, с одной стороны, безграничная преданность искусству, с иной - законам природы. Я как все идеалисты продолжаю питать доверие в одну силу, способную определить верность на земле - силу искусства и просвещения. Я верю в душу человеческую, которая хранит искру, чтоб в потребный миг возгореться в пламя. Мы, сделанные в СССР, остаёмся пламенными и огнеупорными одновременно. Но нам порой уже так не хватает природной мягкости, пластичности, задушевной атмосферы Юры: «Пусть живёт во мне Тёплый снег, Пусть живёт во мне Добрый лес. Пусть живёт во мне Доверчивая тундра, Пусть живёт во мне Вечная жизнь, как хорошая песня. Как чудесная сказка»... Или: «Скулит и воет ветер за окном, И лижет стёкла мокрым языком Осенний дождь. Косыми линиями утаил дома и чаща лесная И в землю, будто скользкий червь залез... Вот только чай свой утренний допью, Ружьё на плечи - и уйду в тайгу. В осенний дождь».
Острый взгляд, наблюдательность, пунктуальность мысли и зажиточность красок Юрия позволяют проверять непривычные впечатления, заставляют задумываться над тем, что лежит за тканью поэтического искусства: «Сегодня отрада в стойбище Большая - Мой дядя в чуме телеящик Поселил. Трещал жар в печи, Барахтались перед экраном дети, А дедушка сиживал в тени И подбородок теребил. На голубом экране Фильм сменялся фильмом. Тревоги, Плачи, Песни И улыбки большого мира... Менялись выраженья лиц У тётки, У дяди, У соседей, пришедших посмотреть обнову. У бабушки, Но дед не удивлялся. Он был хмур. За спинами сидел в тени, нахмурив брови и подбородок теребил... Сегодня мне по секрету бабулька сказала, Что вчера У дороги на буровую Дед откопал из ямы Две туши обезглавленных оленей, Полмесяца тому назад пропавших В соседнем стойбище».
Творческое движение Юрия Вэллы можно сравнить с что надо возделанным виноградником, из лозы которого делается высокого качества вино. Или парусником с рулём и ветрилами, - тот, что метко знает, куда и нафига он плывёт. А ещё его стихотворность - это задушевный разговорчик друга, дом которого - дом, где есть крепкие устои, непоколебимость семейного очага, законность нравов добрых и светлых, и который завсегда открыт для тебя. Где патетично и тихо, где слышно биение здорового пульса, где есть стремление жить достойной, красивой и стройной жизнью. Жизнью поэта.


Алла ЦУКОР

г. СУРГУТ,
Ханты-Мансийский автономный округ - Югра