БЕСЧЕСТЬЕ СТРАШНЕЕ СМЕРТИ

Здесь бы и воскликнуть, как принято в таких случаях: «И не верится в эдакий настолько уже почтенный возраст знаменитого писателя, как и раньше молодого не только душой и сердцем, но и телом!» - да не терпит Александр Никитич словоблудия, а уж неправды и на дух не переносит. И сердце, что скрывать, давненько у него пошаливает, и работа, какую он ранее делал за три часа, признался недавно, ныне растягивается на трое суток. Разве что душевность осталась той же - открытой, как у Христа, для всех страждущих и обременённых. Как и его книги, к которым припадаешь, как к роднику, отравившись свинцовыми, по определению Чехова, мерзостями жизни. А потому что житиё и в его книжках также не сахар, и не в них спасение, а в убеждённости персонажей писателя, более того, самых обделённых судьбой, что обитать необходимо хотя бы «только затем, чтоб один раз обмереть от восторга перед красой зарева неба и земельки где-нибудь на росной опушке степной рощицы», и, главное, «если больше смертельного исхода боишься бесчестья». В Литературном энциклопедическом словаре 1987 года у Плетнёва почётное местечко немедленно за Андреем Платоновым, создавшим в русской литературе родной для себя специальный мир - отменный и яростный. Плетнёва, как мастера слова, тоже ни с кем не спутаешь, и творчество его приподнято оценено самыми престижными литературными премиями и орденом Дружбы народов за вклад в формирование русской литературы. Его роман «Шахта», изданный без малого трёхмиллионным тиражом и переведенный на многие языки, экранизирован в двух сериях на киностудии «Мосфильм» под наименованием «Тихие воды глубоки». В 1991 году увидело свет избранное писателя. В 2000-м напечатанный в журнале «Сибирские огни» краткий опус «Тихое помешательство» о расслоении сибирской сельские поселения на кулаков и батраков стал предметом бурных диспутов не только в писательской среде, но и посреди политиков.
О таком писательском фарте возможно только мечтать, но Александр Плетнёв ни в жизнь им не кичился и не кичится, помня о своих крестьянских корнях, «уходящих в древнюю тьму Воронежской земли», а затем, вслед переселения его родителей в Сибирь, давших ростки и в недалёких от Омска Барабинских степях. Почему, уже известным писателем, чтобы быть поближе к родным местам, он и переехал четверть века обратно на жительство в Омск из приморского Артёма, где опосля службы в вооруженных сил «отпахал», говоря по-тогдашнему, четыре пятилетки в шахте. Сейчас он Почётный гражданин этого городка, в этом месте открыта библиотека его имени, а в местном музее есть «уголок Плетнёва». И первая, размером с паспорт, книжечка Александра Никитича «Чтоб жил и помнил» была издана в канун его 40-летия в Дальневосточном книжном издательстве. Однако, тут же замеченная, послужила ему «пропуском» и в Союз писателей СССР, и на Высшие писательские курсы при Литературном институте им. А. М. Горького, опекаемом этой тогда мощнейшей и авторитетнейшей организацией с правами, пускай и неофициально, «министерства литературы» Советского Союза.
А «заметили» Александра Плетнёва, между прочим, Виктор Астафьев, Евгений Носов и Валентин Распутин, в кругу - тех, что он чуток позже и оказался на одинаковых с ними правах. «Саша - кровиночка наша, и ежели кто из нас и вышел из населения - то в первую очередь, разумеется же, он», - то ли проговорился, то ли признался мне в 2000 году в Красноярске на очередной «Встрече писателей в русской провинции» Виктор Петрович. Вольно, не вольно ли, но Астафьев практически повторил сущность поэтические произведения любимого и им, и Плетнёвым приморского стихосложителя Геннадия Лысенко, трагически до времени ушедшего из житухе и размах дарования которого ещё не оценён и в малой мере:
Здесь почти словечко в слово о детстве, отрочестве и юности Александра Плетнёва, неужели что возраст, с какого ему пришлось вкалывать наряду с мужиками, нужно бы на годок убавить, и не излишек сил, а нужда заставила его гнуть поясницу с малолетства, как и мыслить о народе, как о себе, в единственном числе, и наоборот. Тринадцатый из четырнадцати братьев и сестёр у родительнице и отца, из которых в голодоморные тридцатые и роковые-сороковые годы прошлого века выжили только пятеро, Александр Никитич, думается мне, пишет книжки и для них, как бы отчитываясь перед ними за неведомо кем отпущенноё ему ощущение счастья жизни. И страдающая его память помогает Плетнёву существовать постоянно по совести и сочинять только открытые книги.

Николай БЕРЕЗОВСКИЙ, г. ОМСК