ПАРПАТ

Мысли перед боем бывают самые разные, но все они тонут в мутной жиже страха, разбавленной отчаянием.
Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь...
Неслышный, подогретый солнцем ветер мягко качает макушки деревьев. Помнят, помнят меня сии акации, бросающие тень на Парпата, замершего с гранатомётом на плече. Ещё давеча я удирал с уроков и приходил сюда, в парк, выкурить пару сигарет, спрятанных под большим красным камнем, в памяти которого дух моей ещё не волосатой задницы. Теперь на этом булыжнике стоит поджарый, в камуфляжных брюках и бордовой футболке, не очень высокий гранатомётчик. Ребята расступились и, застыв, смотрят на миндальное дерево, сиротливо стоящее на откосе горы с правой стороны от трассы. Как длительно он целится. Я зажмурился. Опять промажет. Грянул выстрел, двенадцатый по счёту, кажется, а может, тринадцатый. Нехорошее число. Постой-ка, а сколь было в Советский Союз республик, не тринадцать? Нет, пятнадцать. Да здравствует созданный волей народов цельный сильный Советский Союз... Тьфу, с утра в башке крутится чёртов гимн... И данная огромная ядерная держава ломалась и рушилась прямо на моих глазах. Всё, чему нас обучали и во что я свято верил, оказалось чудовищной ложью! Психические расстройства "нарисовались" не у меня одного - у целого поколения, но сиё нимало не утешает. Мы ненавидим и убиваем. В нашей крови вирус войны. Против него ещё не придумали вакцины. Болезнь во мне протекает сильно бурно. Страх, безысходность и ненависть высушили меня. Пролитая кровь не утолила моей жажды. Я хочу хлопнуть как возможно больше грузин, на их территории, завладеть Тбилиси и учинить там резню, как они прошлой зимой в Цхинвале. Да, подложила нам свинью мумия, лежащая под стеклянным колпаком в мавзолее. Недавно мальчишка некий "впитывал глазами" стишки на площади. «Ленин, Ленин, дологой, ты подох, а я живой. А когда я подласту, твою палтию послю». Старичьё накинулось на мальчонку. Выжившие из разума мудаки чуть не впились гниющими дёснами в напуганную детскую плоть. Ребята, смеясь, отогнали беззубых хищников от неоперившегося, но уже наглеющего птенца. Орлом будет, ежели дадут вырасти. Да нас всех хотят согнать с наших земель, уничтожить. Анекдот не так давно слышал. Летит самолёт с иностранцами на борту. Вдруг объявляют: «Господа, мы пролетаем над Южной Осетией. Народ этой непризнанной республики поразительно живуч. Там нет ни газа, ни электричества, влага по праздникам и то не всегда, голод, наводнения, землетрясения, и плюс ко всему Грузия пытается истребить их, но они продолжают существовать и размножаться». Тут какой-то гражданин США не выдерживает и кричит: «А вы их дустом, дустом попробуйте извести!» Я гыгыкал до слёз. Надеюсь, сердечность предводителя пролетариата горит в аду за нашенские земные страдания... Утром, когда шёл сюда, дорогу перебежала кошка, не чёрная, но всё же расположение изгадила. Пальнул в неё из пулёмета, но не попал. Кошка в жути метнулась к изгороди и застряла в щели деревянного забора. Я схватил её за хвостище и стал ударять царапающийся и мяукающий серый в линию комок о запыленный асфальт. Выбив из киски все жизни, швырнул прах в тёмные воды Лиахвы. Только позже вспомнил, что нужно ухватиться за яйца. За свои, конечно. Так и сделал: трижды почесал мошонку и столь же раз сплюнул... Снова выстрел. «Перелёт», - смеются вокруг. Зря старается Парпат, всё одинаково лучше Серёги из этой бандуры никто не стреляет. Серёга приехал к нам из Алагира, русский, а размышляет вслух по-осетински лучше, чем я. Он бы давнехонько разнёс зелёную ветвистую мишень в щепки, но у Парпата другое на уме - брать ТЭК! Это самоубийство, но все молчат. Никому не хочется прослыть трусом. И я молчу. Вожаку виднее. А Парпат на самом деле похож на волка. Весёлый таковый волчара, скалящий зубы, но глаза его нечасто смеются, наряду с этим пронзают насквозь. Знает всех поимённо и кто чем дышит. Презирает скулящих с поджатыми хвостами, а с отважными шутит. Со мной не раз шутил, значит, в стае я не последний. Интересно, а ему самому ни в жисть не бывает страшно? Нет, по-моему. В самых безнадёжных ситуевинах его хохот придавал силы, и, если бы он предложил мне шагать на БМП с одной только гранатой, клянусь, пошёл бы. Как же я хочу быть похожим на него. Скоро, наверное, стану. Но покуда лучше не мыслить об этом.
Надо отвлечься - да, конечно, - и я ныряю в тёплый омут прошлого. Вижу себя подростком, в синей школьной форме сидящим на камне и затягивающимся сигаретой «Колхида». Накурившись до лёгкой тошноты и головокружения, я забирался на колящие ветки акации, срывал гроздья сладких белых цветков и объедался ими, чтобы перебить табачный запах. Колючки также шли в ход - вонзались в упругие попки одноклассниц. Звонок. Атас: Тело движется по коридору! Ну и кликуха у завуча-математика.
«Брысь по классам!» - рычит долгий завуч, сверкая платиновыми фиксами и лысиной. Серая двойка висит на нём мешком, в руке журнал, в лёгких рак, но на видон бодрый. Лечится у некоего знахаря в Кутаиси, хотя дымить не бросил. Приз зазевавшимся ученикам от Тела - подзатыльники и щелчки. Я махнул к спасительной двери библиотеки, сыт по глотка его призами. Там своеобразная атмосфера: негромко как на кладбище и пахнет запылёнными книгами, пожелтевшими от времени. Шедеврам мёртвых классиков грош цена, их никто не читает, а книжками вождей запрещено более того, подтереться: не расстреляют, конечно, - не те времена, - но по головке метко не погладят. Я делаю вид, словно интересуюсь Дюма и даже беру в руки «Трёх мушкетёров», но библиотекаршу не проведёшь. Дюжая тётка выталкивает меня в тёмный коридор, прямо в лапы контуженному директору-фронтовику - бывшему разведчику. Старый пердун, видать, по привычке прятался в засаде. Он громко втолковывает мне, нерадивому ученику, как скверно опаздывать на уроки, а чтоб слова не прошли мимо моих ушей, жёстко массирует их. Ох, как больно. Хочу выскочить из рук маразматика, но боюсь: рвану, а уши останутся у него как трофеи. «Вас к телефону!» - кричат директору из учительской, но тот не слышит и переходит к самым страшным пыткам - шалабанам. Думаю, не один пленный фашист раскололся, когда его допрашивал нашенский директор.
Напоследок я получаю пинок и влетаю в класс, где царит оживление позже здоровый перемены. Все нехотя садятся на близкие себе места, достают учебники из портфелей. Стук в дверь. Учительница физики Валентина Николаевна, голубоглазая, с льняными волосами, жестко смотрит на нас, после встаёт из-за учительского стола и идёт на тонких каблучках к выходу. Эффектная дама нашенская физичка: одевается по моде, прыскается французскими духами и как никто в нашей учебной организации ведает законы притяжения, но почему-то метит в старые девы. Будь я постарше, всенепременно женился бы на ней и лапал бы её большую грудь и ляжки. Мои покрасневшие ушки на разгорячённой макушке стараются поймать сущность разговорчика между сексапильной физичкой и старшей пионервожатой, звук которой звучит как горн. Ага, речь идёт о сапогах: крайне хорошие, югославские, но, увы, жмут. Вожатая просит Валентину Николаевну сбавить цену. Но та физически не может: не мои сапожки, соседушка продаёт. А Мадинка витает в облачках с залётным петухом из восьмого «Б». Посмотри-ка лучше на родной для себя стул и смахни кнопки! Интересно, чьих данное рук дело? Алана? Но он, кажется, и не подозревает, отчего полкласса следит за Мадиной. А это кто трясётся от беззвучного смеха? Бусиш? Точно он. Я же предупреждал его в былой раз: «Не лезь к Мадинке, по-братски прошу». А он мне: «Не твоё дело, захочу и полезу». - «Не моё дело, говоришь? Ну тогда не обижайся».
Губу ему верхнюю разбил, но урок, кажется, не пошёл впрок. В - тот, что раз придётся увечить кулаки об его косые зубы. Может, подступить и встряхнуть Мадинин стул? Нет, воздержусь, пацаны засмеют, да и самому интересно, что из этого выйдет. Кое-кто из девчонок в курсе дела, но молчат в тряпочку: конкурентка облажается, хи-хи, - а близкие подруги не знают, не то этакий визг подняли бы. Я настойчиво смотрю на Мадину, пытаясь притянуть её внимание. Нет, не до меня ей. Другой засел в её куриных мозгах. В парке их видели в сумерках. У чёртова колеса прижимались приятель к дружке. Как же ненавижу её дружка-петушка. Вот набью ему морду. Правда, в прошлой потасовке за школой сей пентюх размазал меня по асфальту баскетбольной площадки. И я серьёзно занялся боксом. Научился разным хукам. Выбивал бешеными прямыми пылища из груши, долбил боковыми и снизу. Тренер-грузин и то хвалил: реакция у тебя хорошая, парень, а если не будешь впускать тренировки, через год в Батуми поедешь на соревнования. Обожаю море. Уж я постараюсь, мас, не подведу, генацвале...
«Уау!» - вскакивает Мадинка со стула, хватаясь за родное для себя пышные полужопия. Юбка, и без того коротенькая, задирается, и половинка класса любуется её жёлтыми трусиками. У меня мгновенная эрекция, несу полнейший бред. Может, присядешь и на моё набухшее жало? Расстегнуть ширинку? Показать тебе в густом чаще лесной одноглазого великана? Дура, ты мне око капельку не выколола, я же пошутил! Ну и когти у киски. А покраснела как. Хочет не меньше моего, но держится. Дай хотя бы кнопку вытащить... «Ай!» - вскрикиваю уже я. Тяжёлые ключи Валентины Николаевны попали мне в голову. Забыл про её меткость. Мой скулёж заглушает барабанная дробь из пионерской. У нас барабанщиком был карлик-десятиклассник. Злющий-презлющий. Увы, я тоже не вышел ростом и сиживал за первой партой, рядом с вонючкой Манони. Ох и несло от неё. Она, наверное, писалась и не подмывалась. Я дёргал соседушку за рыжие косички и спрашивал, почему от неё эдакая вонь. В отклик Манони била меня по голове толстым учебником литературы. Мало-помалу я привык к её запаху и перестал докучать классной просьбами пересесть за другую парту...
Громыхнуло. Детство разнесло в клочья. Оглушённый, всплываю на поверхность и барахтаюсь в водовороте. Еле вырвался. Теперь бы до берега родного дотянуть. Плыву из последних сил, ещё несколько взмахов... Что это? Серыми жирными крысами заполонена моя земля. Оглядываюсь по сторонам: боже, я посреди хищников. Они подбадривают меня, щёлкая клыками: не трусь щенок, прорвёмся! «Да, да, мы перебьём отвратительных крыс!» - тявкаю я, выбираясь на сушу. Перед штурмовой вылазкой не мешало бы отдохнуть, обсохнуть. Куда там. Только перекур и то потому, что вожак пробует свежеиспеченный гранатомёт.
Дрожащими руками достаю из кармана пачку жёлтых абхазских сигарет «Солнце» и закуриваю. «Курение вредит вашему здоровью» - это я знаю с детских лет, а то, что битва - лекарственное средство супротив морщин, познал сейчас. Прихожу в себя. Хлопаю глазами, смотрю туда-сюда. С того времени без малого ни черта не изменилось, неужто что обесточилось чёртово колесо и засохло дерево, к которому я прислонился, - паршивый знак, вон от него. Как же я ранее не заметил. Снова чешу мошонку и сплёвываю.
Всё, что вижу сейчас, будет и завтра. Может, дождиком летним умоется новоиспеченный день, и многие из ребят, собравшихся у раскрытых деревянных ворот парка, будут сиживать на лавочке у моего дома, слушая рёв матери. Как это дико. Нет, уж лучше я сам постою с опущенной головой у вместе вон того, с новеньким автоматом, и послушаю причитания его мамочки. Я чувствую твоё напряжение, приятель, и это радует меня. Какие мысли сделали твоё пятнистое лицевое "обличье" пепельным? Куда подевалась та дерзкая улыбка, обнажавшая с гнильцой зубы? Помнишь, как ты наехал на меня в самом начале войны? Хотел выказать ребятишкам свою крутость. Я не ответствовал тогда, проглотил, но не забыл и сегодня помышляет поквитаться. Нет, раздумал. Ты чрезмерно жалок. На "проявление жизнедеятельности" наступишь - будет вонять. Это про тебя. Ладно, проехали. Расслабься...
Надо бы заправиться феназепамом, не то сердце разорвётся в груди: тук, тук, тук, тук, тук... Страшно. На лбу испарина, в брюхе урчит. Хочется срать, впрочем, ссать тоже, и тошнит. Во рту сухо, но таблеточки всё-таки растворились. Сколько проглотил-то? Три, четыре? Не важно, основное выжить. Дрожь в теле проходит. Сейчас вздохну свободнее, да, вот так. Знаю, это самовнушение. Так скоро не почувствуешь расслабление даже от промедола. У меня было несколько ампул. Кому же их отдал? Кибилу? Да, ему. С ним был ещё один, коротышка, в лихорадке говоривший одно и то же: черняшка - так себе дерьмо, а беляшка - родительница всей дури. Кольнулись прямо в машине, и недоноска вырвало на сиденье, а Кибил смеялся. Бедняга. Под землёй в настоящее время лежит. Доигрался в русскую рулетку. Выбил себе мозги. Он не первый, кто поднёс дуло револьвера к виску. Я тоже недавно пробовал, но так и не смог выпустить курок.
Интересно, а какой я со стороны? Худой, невысокий, в просторных зелёных слаксах и белой футболке, с пулемётом на плече. Кроссовки? Неплохие, найковские, но уже порвались. Ещё бы, сколько в них протопал. Наследил кроваво не в одном бою...
- Сегодня твоя очередность волочь бачки, - слышу голос Куска. Снимаю с плеча пулемёт.
- Какая разница, - говорю. - На, бери. Эти дай сюда.
- Будет жарко, - ухмыляется он.
- А тебе в натуре не ужасно или ужалился?
- С чего ты взял?
- У тебя лицо завсегда в равной степени сонное, что в бою, что на пиру.
- А ты поделись своей бледностью. Вижу, еще раз наглотался колёс. Может, водкой запьёшь, как в предшествующий раз?
- Отстань, я чуток не подох тогда. Ты говорил с Парпатом?
- Нет, при всем при том знаю, что всё левобережье убеждало его забежать грузинам в тыл со стороны Мамисантубани. Но он заладил: мы атакуем их в лобовую, покажем всем, на что способны. Ты видел, как он стрелял из гранатомёта?
- Слышал. До сих пор в ушах звенит.
- Он так и не попал в миндальное дерево. Я бы попал со второго раза.
- Говорить легко.
- В вооруженных сил я был не завершающий гранатомётчик.
- Верю... Как думаешь, сколько нас тут собралось со стволами? Человек сто будет?
- Ну, ты загнул! Может, пятьдесят, от силы шестьдесят, не больше. И ТЭК мы не возьмём, вот увидишь.
- Знаешь, что меня пугает?
- Что?
- Грузины не отвечают. Затаились, наверно. А может, они просто убрались?
- Так без затей твари ТЭК не отдадут. Я думаю, в данное время мы многих недосчитаемся.
- Вечно ты каркаешь. Слушай, а может, Парпат раздумал штурмовать эту чёртову высоту? Такие кошмары грезились всю ночь. И мама в начале дня умоляла поберечься. И киска дорогу перебежала...
- Оп-па! Не понял. Струсил, что ли? Вот это да. Кому расскажу, не поверит. Как про тебя тот толстяк говорил? «Война - твоя стихия?»
- Это он нарочно, матушка его, чтобы самому в тени остаться. Видишь, где он? Нет? И не ищи даже, не найдёшь. А знаешь, где он прячется? В бункере за рацией...
- Нет, в натуре, ни разу не видел тебя таким зашуганным.
- Да не боюсь я, отстань. Просто предчувствия нехорошие. Смотри, какая гурьба собралась около Парпата. Пойдём послушаем.
- Лучше постоим здесь. Обычно стреляют в кучу.
- Ребята уже за ворота выходят. Згудеры жуар, помоги нам! А истина в обиталище жуара засел грузинский корректировщик?
- Наверное. Там же стены тучные из камня. Да и осведомлены суки, что мы не будем палить по святым местам.
- Они будут прокляты до седьмого колена, вот увидишь...
- Этого мы не увидим, к сожалению. Нам бы в живых остаться опосля этого боя. Идем, что ли...
Сцена перед атакой. Дорога, поднимающаяся наверх, к ТЭКу, с разворотом на Згудерское кладбище. Серый асфальт, по краям чёрный от влаги, топчет пара сотен нетерпеливых ног. Слышны автоматные и пулемётные очереди, взрывы.
Голос П а р п а т а: Чи шауы мема уалама, удон ма ашырдам рахизат. Ам та чи зайы, удон афта ма фенхьалат ма ца сом на фенджыстам. Иу, дуа пулемет ма намангай хьауы. Ками ка гыцыл Таме йа пулеметима? Ам ма ма шуры слау. Иу цус мам байхьусут: абон мах ТЭК сисджыстам. Ерын каражи фенам иуылдар. Афта. Сымах тигерта стут. Адымтам. (Кто идёт со мной ввысь - шаг вперёд. Остающиеся нехай не думают, что мы не увидим их завтра. Мне надобно самое малое количество два пулемётчика. Где данный Маленький Таме с пулемётом? Стань-ка рядом. Немного послушайте меня: в настоящее время мы возьмём ТЭК! Но раньше чем залезать на эту высоту, посмотрим товарищ на друга. Так. Вы тигры. Пошли.)


Тамерлан ТАДТАЕВ