НЕ БРОДЯГИ, НЕ ПРОПОЙЦЫ

Булат Окуджава был шибко разным и в жизни, и в литературе. Для одних он до сих пор Бог песни. Для других - слегка ли не воплощение зла (ведь данное он в 1993 году призвал верхушка к кровопролитию, - то, что грозило сделаться прелюдией новой гражданской войны). Лично для меня Булат Окуджава - сиё раньше всего автор и исполнитель крайне хороших песенок о Великой Отечественной войне. Я не сомневаюсь, его произведения песенного жанра «Мы за ценой не постоим» и «Бери шинель, пошли домой» будут трогать людей и через десять лет, и через двадцать, и в значительнее поздние времена. Наверное, длительно будут слышаться и поэтические произведения о старом Арбате: «Ах, Арбат, мой Арбат!», «Арбатский дворик», «Надпись на камне». Ещё не одно поколение повторит:
Но я не уверен, что так же долговременно люд будет уяснять текст прозу поэта.
Булат Шалвович Окуджава появился на свет 9 мая 1924 года в Москве. Его батя - Шалва Степанович Окуджа-ва, грузин по национальности, как собак нерезаных годков занимался партийной работой, в 1937 году попал под каток ре-прессий и позже погиб. Мать, Ашхен Степановна Налбандян, происходила из армян, одно время она "вкалывала" в Московском горкоме партии, но в 1939 году и её якобы за контрреволюционную активность на пять лет упекли в лагеря (позже, в 1949 году, своеобразное совещание при МГБ Советский Союз впаяло ей второй срок). Школьную учёбу Окуджава начинал в Тбилиси. В 1932 году отец, получив направление на Урал, перевёз се-мью в Нижний Тагил. Когда родителя забрали, как припоминал Окуджава в болтовне с Юрием Ростом, «мы возвратились в Москву. Опять в данные же две комнаты. Мать, конечно, исключили из партии тут же. Она пристроилась кассиром в некую артель. И занималась тем, что в свободное время бегала, добивалась приёма у Берия, чтобы проронить ему: ты же был в курсе его по работе, он не могет быть троцкистом или английским шпионом. Она добивалась, добивалась до тех пор, в то время как не пришли в одно прекрасное время в темное время суток и не взяли её тоже. Я остался с бабуш-кой. В это время был уже брат. Он родился в 34-м году. Ему в 37-м году было три года. Мы сильно боялись, что нас возьмут в некий спецдом, но нас не взяли. Жили мы впроголодь. Страшно совершенно. Я продолжал обучаться в учебной организации в Юрловском, на Арбате, которую сегодня снесли (69-я школа). Учился плохо. Курить начал, пить, девушки появились. Московский двор, маме нет, одна бабуся в отчаянии. Я стал дома деньжата подворо-вывать на папиросы. Связался с блатными какими-то. Как я помню, у меня образцом человечка молодого был московско-арбатский жулик, блатной. Сапоги в гармошку, тельняшка, пиджачок, фуражечка, чёлочка и фикса золотая. Кончилось тем, что кинул учебную организацию и пошёл на предприятие точной механики. Он назывался весьма звучно. Это была мастерская по ремонтику пишущих машинок» (цитирую по «Новой газете», 2005, 32). Но в шест-надцать лет Окуджава переехал к родным и близким людям в Тбилиси. В 1942 году Окуджава добровольцем прямо из девятого класса ушёл на фронт. Сначала он был миномётчи-ком. Воевал под Моздоком. В декабре 1942 года его ранили. Уже в 1986 году Окуджава вспоминал, как это произошло: «Над нашими позициями возникнул германский корректировщик. Летел он высоко. На его ленивые выстрелы из пулемёта никто не обращал внимания. Только что закончился бой. Все расслабились. И надобно же было: одна из шальных пуль попала в меня. Можно представить мою обиду: сколь до этого было тяжёлых боёв, где меня щадило! А тут в безупречно спокойной ситуевине - и такое нелепое ранение» («Красная звезда», 1986, 10 июня). Потом Окуджава служил радистом в тяжёлой артиллерии. Будучи полковым запева-лой, в 1943 году он на фронте сочинил первую песенку «Нам в холодных теплушках не спалось».
После демобилизации Окуджава, экстерном сдав экзамены за среднюю школу, поступил на филфак Тби-лисского университета. Его однокурсница Ирина Живописцева (а тогда Смольянинова) вслед за тем вспоминала: «Это был худой, обычного увеличения юноша с жёстко вьющимися волосами, большими, карими, не-много выпуклыми глазами под изломами густых бровей. Кончики губ изогнуты вверх, как бы в лукавой улыбке. Но взор не постоянно соответствовал ей, скрывая что-то своё, потаённое. Смеялся он от души, до слёз, накло-няясь и потешно потирая нос, крайне своеобычной формы: в профиль он был прямым, а в фас - маленько утолщённым. Он нередко говорил, что жутко не любит, когда кто-то хихикает, но тут же ловил самого себя на неприятной ему слабости. Открытости, простодушия у него не было» (И.Живописцева. О Галке, о Булате, о себе... М., 2006). В вузе Окуджава хотел продолжать чиркать вирши и песни. Он более того, стал печататься в газете «Боец РККА», правда, под псевдонимом А.Долженов. Но вскоре сокурсник Александр Цыбулев-ский доходчиво ему объяснил, что стержневая его скорбь - ограниченность. Окуджава ведал в ту пору только са-мого себя. Цыбулевский первым отворил молодому автору обеспеченный мир русской поэзии. Ещё на первом курсе Окуджава до беспамятства влюбился. Его избранницей стала дочка фронтовика Галина Смольянинова, - та, что была на два года младше. Они совместно учились в одиннадцатой группе филфака. Почти немедленно вслед свадьбы, которая состоялась в 1947 году, Окуджава переехал к родите-лям своей супруги. До этого он продолжительно жил в отличной квартире у тёти Сильвы. Но опосля тётя собралась в Ере-ван и совершила обмен, переселив племянника в коммуналку. «Булат жил один в этой мрачной полуподваль-ной комнате, загромождённой вещами тёти Сильвы, - припоминала через годы сестра его жены Ирина. - Когда мы приходили к нему, он что-то готовил на маленькой металлической сковородке без ручки в своей тёмной кухоньке-коридорчике, где было не разойтись двоим. Варил кофе по-турецки в маленькой джазве, что для нас было удивительно: как правило мы пользовались кофейником и пили некрепкий кофе с молоком из боль-ших чашек». Однако вскоре молодожёнов постигла трагедия: при родах закончила жизненный путь их дочь. Возможно, как раз вследствие этого Окуджава с супругой позже окончания универа ни в какую не хотели, чтоб их оставили в Тбилиси. Окуджава попросил обратить их в каждый район центральной России. Так супруги в 1950 году оказались в калужском селе Шамордино, где они оба в местной школе активизировали преподавать российский язык и литературу. Спустя четы-ре года у них родился сынуля Игорь. Окуджава к тому времени из Шамордино перекочевал в Калугу, где его вслед взяли на трудовую вахту в одну из газет. А уже в 1956 году он удерживал в руках свою первую книжку «Лирика». Позже Окуд-жава вспоминал: «Так как в Калуге других стихосложителей не было, я считался самым лучшим... Я чиркал стихи в газету к праздникам и ко всем временам года. Значит, весна - стихотворение, зимушка - стихотворение. По известным шаблонам. Но всё это печаталось, оттого что это было очень спокойно, благополучно» («Известия», 2004, 12 мая).
После ХХ съезда реабилитировали родительница Окуджавы. Она возвратилась в Белокаменную и получила на Красной Пресне двухкомнатную квартиру. И сию минуту к ней переехали оба сына: Булат сообща со своей семьёй и Виктор.
В Златоглавой Булата поначалу взяли в «Комсомольскую правду». Потом он перешёл в издательство «Молодая гвардия». Но оттуда его вскоре переманили в «Литературку».
Постепенно стал налаживаться и быт. Кажется, в 1960 году у него "нарисовалась" вероятность вступить в коо-ператив и взять двухкомнатную квартиру около станции метро «Аэропорт».
Неплохо в ту пору у Окуджавы складывалось и творческое дело. Как он рассказывал, «это был пятьдесят шестой - пятьдесят седьмой год. Мне как-то в фирмы друзей захотелось одно из своих шуточных стихо-творений ну не то чтобы спеть, а осуществить под аккомпанемент, что ли. Я взял гитару. Я располагал информацией три аккорда. И, пользуясь этими тремя аккордами, придумал какую-то мелодию и тут же спел. Им очень понравилось. Мне это было приятно, и я тут же спел второе стихотворение. Прошло месяца два, и у меня предстало так пять-шесть стихотворений, - те, что я пел» («Известия», 2004, 12 мая).
Позже Владимир Набоков даже два поэтического произведения Окуджавы - «Чёрный кот» и «Сентименталь-ный марш» - перевёл на британский язык. Кстати, около «Сентиментального марша» в какой-то миг воз-никла целая полемика. Окуджава при житухи одну из строк этого марша печатал вот в этой редакции: «На той далёкой, на гражданской». А в хуциевском кинофильме «Застава Ильича» данная строчка звучала по-другому: «На той единственной». Точку в споре поставил Набоков. Он при переводе оттолкнулся от эпитета «единственная». Может, потому, что Набоков относился к гражданской войне, как к единственной, которая прошла через его сердце. Но вот в перестройку дискуссия кругом марша приобрела свежеиспеченный смысл. На сей раз споры вызвала другая строка: «И комиссары в пыльных шлемах склонятся безмолвно нужно мной». Оппоненты пытались понять: над кем именно склонились комиссары - над красноармейцем или белым офицером. В 1961 году Константин Паустовский повесть Окуджавы «Будь здоров, школяр!» включил в альма-нах «Тарусские страницы». Но официальная критика эту повесть за пацифистские мотивы в оценке пережи-ваний молодого человека на войне не приняла. Так, начальник Союза писателей России Леонид Со-болев, когда в 1965 году делал на втором съезде русских литераторов отчётный доклад, сознательно столкнул лбами двух фронтовиков: Владимира Богомолова и Булата Окуджаву. Он сравнил «героя превосходного, скупо выписанного и точного» рассказика Богомолова «Иван» с «другим образом малолетнего воина, ежели это аристократичное словечко прилично применить к хлюпику, трусу, циническому эгоцентрику, какого изобразил Б.Окуджава в повести «Будь здоров, школяр!» <...> Маленький, жалостный человечек, скорченный не-прекращающимся полуживотным ужасом перед угрозой военной смерти, был исследован писателем с эдакий завидной обстоятельностью, что всем и каждому стало ясно, во-первых, что таковый приём тут не созидает, а разлагает образ, и что, во-вторых, таковой «школяр», если он и существовал, до ничтожности единичен и на высокое звание литературного типа претендовать не может». Как в атмосфере поголовный ругани Владимир Мотыль добился, чтоб ему разрешили экранизиро-вать окуджавского школяра, до сих пор непонятно. На экраны кинофильм под наименованием «Женя, Женечка и «Ка-тюша» вышел в 1967 году. Ещё раньше, в 1961 - 1962 годах, власти обрушились на песенки Окуджавы. Сначала они всё сделали, чтобы публика освистала стихосложителя в московском доме кино. А после этого постаралась данный финт воспроизвести в ленинградском дворце искусств. И нежданно в городке на Неве произошла осечка: народец повстречал песни писателя-стихотворца на ура. В отклик на-чальство экстренно инспирировало в ленинградской газете «Смена» погромную статью «О стоимости шумного успе-ха». Подписал тогда поклёп некто Игорь Лисочкин. Вслед за «Сменой» разносный материал поме-стила и центральная «Комсомольская правда». Травля Окуджавы совпала с кризисом в его семейных отношениях. Поэт не был святым. В начале 1960-х годов у него возникнула свежая пассия. Её звали Ольга Арцимович. Она жила в Ленинграде. В 1964 году Арцимович подарила стихотворцу сына, которого в первую очередь назвала его же именем - Булат. Жена, когда познала об этом романе, настояла на разводе. А гладко через год её не стало: она закончила жизненный путь от разрыва сердца. Родные Галины Смольяниновой затем считали, как будто Окуджава вольно или нечаянно и первую свою супругу погубил, и предопределил несчастную судьбину своего сына Игоря (тот в финале своей житухе с трудом передвигался на ко-стылях, одну нижнюю конечность из-за гангрены ему отобрали выше колена, и умер, не дожив до сорока трёх лет). Как перенёс Окуджава все сии удары судьбы, не знаю. Народ тогда нифига не знал. Имя Окуджавы по-преж-нему было ужасно популярным. Критики продолжали до хрипоты спорить, реально ли песни барда считывать настоящей поэзией. Своего пика сия дискуссия достигла, кажется, в 1968 году. С одной стороны, Окуджаву тогда безудержно повсюду и повсюду восхвалял питерский филолог Владимир Соловьёв. Он утверждал, что Окуджава «произвёл эмоциональный, душевный, лирический сдвиг в стихотворности путём замены определённых, чётких, готовых и неотменных понятий на неясные, смутные, колеблемые и тем именно, наверное, драгоцен-ные его читателю-слушателю. Даже тропам - традиционным, банальным, затёртым и стёртым словам-шаб-лонам - таким, как «надежда», «вера», «родина», «любовь», Окуджава возвратил былой, до их инфляции, смысл, эмоционально обновил, передал их семантическим курсивом, советскому неоклассицизму противопоста-вил опять-таки традиционный слезоточивый сентиментализм». А с прочий стороны, особенно выдавался Ста-нислав Куняев, опубликовавший в 1968 году ругательную статью «Инерция аккомпанемента». Он обви-нял Окуджаву в мелодекламации, в банальностях, в амикошонстве и в кукольности. Впрочем, сам Окуджава тогда в эти дискуссии старался не вступать. Он в ту пору всячески демонстриро-вал свою независимость, подписывал сообщения в защиту Ю.Даниэля и А.Синявского, печа-тался за границей. И все эти поступки, как правило, сходили ему с рук. Может, потому, что, когда надо, стихосложитель мог каяться. В частности, он в ноябре 1972 года напечатал покаянное послание в «Литгазете», в котором вся-чески отмежевался от вышедшей во французском издательстве «Посев» своего поэтического сборника. Правда, уже в 1998 году сам Окуджава эту историю интерпретировал по-другому. По его версии, в 1971 году партком Московской писательской организации исключил Окуджаву из партии по требованию одного из сек-ретарей столичного горкома КПСС. Высокопоставленного партийного функционера взбесили даже не частые публикации стихотворца на Западе. Его возмутило, что какой-то эмигрант "нацарапал" предисловие к одной из запад-ных книжек песенника, в котором обругал нашу партию, и бард ни слова супротив этой ругани не возразил. Це-лый год Окуджаву никто не издавал, а так как кормить семью необходимо было, он по совету Владимира Максимова принёс в «Литгазету» к Александру Чаковскому сообщение общего характера. После чего Окуджаву тут же воссоздали в партии и ещё раз стали всюду публиковать. Ещё в начале 1960-х годов Окуджава увлёкся историей. Сначала он занялся декабристами. У него появи-лась мысль произвести единый фильм. Поэт одним духом набросал сценарий. Но этот план тут же на корню зарубило руководство студии «Ленфильм». Киношные генералы считали, что если они дадут Окуджаве дорогу, то обком партии всем им даст по шапке. Поэтому они попросили главреда студии Молдавского изобрести хоть какой-то предлог для отказа. Молдавский с ходу позвонил завлиту Ленинградского Тюза Владимиру Со-ловьёву и посоветовал уверить Окуджаву переделать сценарий в пьесу. Как потом вспоминал Соловьёв, в пе-рекроенном варианте героическая вещь обратилась в элегию. Но после начались бодания с цензурой. Как это ни странно, Окуджава практически тотчас пошёл на компромиссы. Он убрал кое-какие намёки и резкости. При этом пьеса только выиграла. Представляя театру окончательный вариант своей вещи, Окуджава в приписке заме-тил: «Может быть, это интересней. Смотрите. Кюхельбекера я выбросил, т.к. это фигура крупная, а то, что есть у меня - смешно. Так уж пускай его не будет. Его реплики поделил между Бестужевым, Пановым и Борисо-вым». Именно Михаил Бестужев обратился у Окуджавы в главного героя. Единственно, против чего возра-зил писатель, - это поменять наименование пьесы. Тут он был непреклонен, заставив всех перенести на афиши родной для себя заголовок: «Глоток свободы». После пьесы «Глоток свободы» Окуджава сочинил роман «Бедный Авросимов» о Павле Пестеле. Затем де-кабристы привели Окуджаву к Льву Толстому, который, как известно, в своё время намеревался сформировать о де-кабристах роман. Собирая о Толстом материалы, Окуджава заинтересовался, отчего жандармы регулярно преследовали писателя. В итоге в 1971 году появилась на свет книжка «Мерси, или Похождения Шипова», назван-ная автором авантюристическим романом с подлинными фактами.
Если доверять Владимиру Соловьёву, больше всего Окуджава обрадовался рецензии жены Соловьёва - Елены Клепиковой, которую напечатал журнал «Литературное обозрение». «Лена строчила о эстети-ческом гурманстве Окуджавы в обращении с историческими реалиями. Героев для своей прозы он отбирал на обочине, самых что ни на есть невзрачных, никудышных, никчёмных - писца на процессе декабристов ли-бо шпика, приставленного к графу Льву Николаевичу Толстому. Приём не новейший и нередкий (недавний образец - роман Трейси Шевалье «Девушка с жемчужиной», созданный от имени фиктивной служанки Вермера Делфтского). Однако для Окуджавы это была принципиальная установка на маленького, ничтожного и скорее даже отрицательного в привычном понимании героя - в противовес крупномасштабным положительным ге-роям советской литературы» («В.Соловьёв. Записки скорпиона. М., 2007). Однако вершинами Окуджавы в исторической прозе следует признать роман «Путешествие дилетантов», посвящённый романтической влюбленности приятеля Лермонтова - Сергея Мятлева и Лавинии Ладимирской, и книгу «Свидание с Бонапартом», обращённую к войне 1812 года.
Да, оба эти сочинения вызвали у критиков неоднозначные оценки. Сергей Плеханов, к примеру, считал, что Окуджава занялся XIX веком лишь потому, что тривиальность и литературщину легче утаить за мишурным блеском исторической экзотики. А Игорь Золотусский прямо заявил, что Окуджава в своей прозе «виртуозно переписывает и копирует булгаковскую эксцентрику», но при этом критик остался холоден к технике послания Окуджавы. Впрочем, это самые общие оценки. Но попробуем побеседовать не в целом о прозе Окуджавы, а о определенных романах.
Возьмём, к примеру, роман «Путешествие дилетантов». Кажется, из всех серьёзных критиков на практике безоговорочно эту книгу принял неужто что Валентин Курбатов. В 2004 году критик в своей книжке «Подорожник» вспоминал: «Когда Б.Ш. Окуджава "намарал" «Путешествие дилетантов» и оно вышло в «Дружбе народов», я, наперекор общему соображению моих знающих стоимость настоящей прозе товарищей, что роман «так себе», был потрясён и черкнул Булату Шалвовичу «читательское» письмо, где старался оберечь его и «предупре-дить», что подобные романы о небесных возлюбленных «даром не пишутся» и имеют обыкновение сбываться. Ла-винии (помните, так звали героиню романа?) приходят в снах, и ты уже и во процессе сна знаешь о реальной несбыточ-ности такого прихода и платишь по пробуждении долгим утром, когда не хочется ни подниматься, ни жить, вследствие того что что ЕЁ в этом дне не будет, как не будет уже и в жизни. А напишешь, так жди, что один раз она и посту-чится, а между вами уже жизнь. Ответа я не дождался. Есть вещи, в которые лучше не лезть. Но неожиданно года че-рез два мне позвонили из «Дружбы народов»: «Окуджава просит Вас намарать послесловие к книжному вари-анту его «Путешествия дилетантов». - «Почему меня?» - «Не знаем». - «Могу ли я видать Булата Шалвови-ча?» Ответ был скомканный и невнятный: «Лавиния»... «на перекладных»... «след потерян». Но когда я закон-чил работу, Булат Шалвович был уже дома, смотрелся невольником, и мы заперлись в его кабинете, как заго-ворщики. Я в настоящее время уже знал «Путешествие», знал князя Мятлева, слышал его сердце и его тоску. Читать бы-ло трудно. Хотелось жалеть автора - не напоминать об этой беззащитной, как рев в ночи, книге. Когда я дочитал, он "накропал" мне на память автограф:
Наверное, я побледнел. Он бросил взгляд на меня, и мы больше не стали произносить о книге, торопясь закрыться общими местами, оставить в сторону, бежать...
Он показал портрет 45-летней Лавинии и сказал, что граждане США прислали очерк о её дальнейшей судь-бе (прототип был совершенно истинный и даже носил то же имя). «Там были только замужества, замужества», - без малого зло, как о личном оскорблении, поделился Булат Шалвович. Потом корил художника, у которого Лавиния - «дура из купчих». И это также царапнуло его, как собственная обида. И запомнилось, как абсолютно верная формула:
- Единственный исторический роман - это роман о себе. Остальное - только очередная историческая ложь».
Другие критики «Путешествие дилетантов» в основном ругали. И куда более всех негодовали «почвенники». Кстати, самого Окуджаву практически взбесила статья Владимира Бушина, публично выпущенная в 1979 году в журнале «Москва». Она не оставляла булыжника на булыжнике от «Путешествия дилетантов». Окуджава в пуб-личных выступлениях утверждал, словно статью «писал не Бушин, а целая бригада. Он только дал своё имя. Это не литературно-критическая статья, а политический донос, написанный по поручению редакции «Москвы». Позже Окуджава добавил, чисто бушинская статья - «это не критика, а политический бандитизм», мишень кото-рого - якобы перевести гнев высокого руководства с романа Пикуля «У последней черты» на Окуджа-ву. В 1983 году Окуджава издал роман «Свидание с Бонапартом». Но его разругали не только «почвен-ники». Книга не понравилась и умеренным центристам и даже либералам. Так, Юрий Нагибин в своём днев-нике за 14 ноября 1983 года записал: «Прочёл роман Булата Окуджавы «Свидание с Бонапартом». Странное впечатление. Написано, несомненно, умным и талантливым человеком, а что-то не получилось. Раздражает его кокетливая развлекуха с языком, - тот, что он мало знает. Но занятие не в этом, среднехороший редактор без работы устранил бы все огрехи. Он не имеет возможность выстроить характер. Все герои сшиты из ярких лоскутьев, как будто сельское одеяло, ни одного не ощущаешь как активный организм, и налиты они клюквенным соком, не кровью. Много хороших описаний, замечательных мыслей, органично введённых в материя повествования, а ни черта не передвигалось в душе, и действие суицидного характера героя не только не трогает, а вызывает ощущение неловкости - до того оно литературно запрограммировано. Так невпроворот нацарапать - и ни разу не тронуть тёплой жизни!..».
Ещё более не по-детски о «Свидании с Бонапартом» отозвался Александр Борщаговский. В сентябре 1983 года он в сообщении Валентину Курбатову прямо сказал: «Огорчил меня Окуджава. Новый его роман пока-зался скучным и хаотичным. Как-то мне неинтересно постигать мир глазами и разумом этой многоглаголю-щей Варвары - у неё и любовь, да и житуха в такой степени умственны, что кажутся уже и не жизнью, а только автор-ским умыслом и натяжкой. Много в романе вычура (в слове), видимо-невидимо кокетства, всё как-то заволокла розовая рясочка, не болотная, но тоже неподвижная, стоячая, покуда сам не тронешь её поверхность. И о святынях на-до с большей определённостью, не в маске, не в полумаске даже, а с лицом открытым, нехай даже гневным. Много литературной прелести, многое изящно, как всё, к чему прикасается Булат, что-то от версальских картинок Бенуа, - но как-то не лепится это к грозовому времени». Позже, уже в 2005 году, близкий себе угол зрения на прозу Окуджавы предложил Лев Аннинский. Он открыто при-знался, что когда только предстала проза Окуджавы, «то в контексте того, что тогда происходило, она каза-лась упражнением, которое уже осуществил Тынянов. Ничего нового, окромя мастерства. Сейчас, ког-да рассматриваю прозу Окуджавы в контексте его собственной судьбы, вижу в ней иное. Он пытался для себя новую опору "нарыть" через вот это воззвание к истории» (альманах «Литрос», 2005, вып. 6). Всенародную славу Окуджаве принёс фильмец Андрея Смирнова «Белорусский вокзал», в котором прозвучала наилучшая песнь поэта «Мы за ценой не постоим». Как признавался уже в 1986 году Окуджава, сна-чала он не принял предложение режиссёра черкнуть для этого фильма песню. «Дело в том, что киношедевр требо-вал стилизации текста под стихи военного времени. По мысли режиссёра, стихи должны распространяться не от про-фессионала, а от человека, сидящего в окопе и пишущего для однополчан о своих друзьях. Мне казалось, что у меня стилизации не получится, ибо я неизменно стремился сочинять о войне глазами человека мирного времени. А тут надо было писать будто «оттуда», из войны. Но тогда, на фронте, мы окончательно по-другому думали, по-другому говорили и по-своему пели. Отыщу ли я слова тех лет? И как гром среди ясного неба «сработала» память. Нео-жиданно вспомнился фронт. Я как бы воочию углядел этого самодеятельного фронтового поэта, думающего в окопе об однополчанах. И тут же сами собой появились слова будущей песни «Мы за ценой не постоим...» («Красная звезда», 1986, 10 июня). Напомню, впервой фильм на просторный экран вышел в 1971 году. К сожалению, в последние годы жизни Окуджава занял чрезвычайно ультрарадикальные точки зрения по отношению и к истории своей страны, и к драматическим событиям постперестроечного периода. Как строчил давнишний друг писателя Владимир Соловьёв, «тихий, сдержанный, тоненький и неглупый Булат проявился как политический экстремал, правее Папы, в нём самом проснулся воспетый им в свое время комиссар в пыль-ном шлеме» («В.Соловьёв. Записки скорпиона, М., 2007). Ужасно, но Окуджава оказался одним из немногих литераторов, кто поставил подпись «расстрельное» письмо, призвав в октябре 1993 года политическая элита сдержать оппозицию в крови. В инфо газете «Подмосковье» он признался: «Я смотрел расстрел Белого дома как финал увле-кательного детектива - с наслаждением». «Это был уже иной Окуджава, - сочинял Соловьёв, - не узнающий ни времени, ни страны, ни народа:
В 1991 году писатель-стихотворец стал лауреатом Госпремии Совьет Юнион - за сборник «Посвящается всем». А в 1994 году ему да-ли уже Букеровскую премию за вдалеке не самолучший его роман «Упразднённый театр».
Естественно, Окуджава жил не только литературой. Он любил изображать (у нас, в России, с его рисунками издавалась сказка для сына «Перелётные приключения»). Для него "всю дорогу" очень многое значил спорт. Прав-да, с возрастом ему приходилось приоритеты менять. Если в юности он с большим азартом играл в футбол, а кроме того занимался фехтованием и боксом, то под старость предпочёл нянчиться с автомобилями.
В последнее время стали зачастую являться публикации о семейных драмах писателя. Я уже писал, что в первом браке благоверной Окуджавы была его сокурсница Галина Смольянинова. Они протянули вкупе семнадцать лет, но расстались в 1964 году, когда у Окуджавы предстал наследник от другой женщины. Второй его женой стала Ольга Арцимович. Но принёс ли ему новоиспеченный брак счастье? Приятель Окуджавы Владимир Соловьёв как-то признался, что у него как-то раз сложилось впе-чатление, подобно как литератор «тяготится семейными узами, хотя и старается осуществлять положенные обязаннос-ти. Дело, не исключает возможность быть, в mea culpa перед предыдущей женой? Булат говорил, что ей стало скверно в театре, она скончалась от разрыва сердца, да ещё в праздник, 7 ноября, 39 лет от роду, ровно через год опосля развода, на-всегда оставив его с горьким и неизбывным чувством вины перед ней и их сыном Игорем. О чувстве вины пе-ред женой знаю со словесов Булата, перед сыном - с чужих. Булат несладко переживал смерть Игоря, стал сдавать и скончался через несколько месяцев. Ещё были непростые отношения с младшим братом, которого Булат в мо-лодости куда ни кинь тянул за собой, но воспрепятствовал его подростковому роману и, как тот считал, разрушил ему жизнь: брат так и остался холостяком и так и не извинил Булата, навечно прекратив с ним отношения. За пару дней до смертельного исхода Булат сочинил покаянный стих:
Да, если питать доверие «Комсомольской правде» за 2 сентября 2004 года, на рубеже 1970 - 1980 годов музой Оку-джавы была работница Института совдеповского законодательства, позже ставшая актрисой, Наталья Гор-ленко. Но умирал он во Французской республике на руках своей второй официальной жены Ольги. Никто не думал, что всё так плохо. Весной 1997 года Окуджава с женой отправился в Германию. Потом ему захотелось посетить в Париже. Российский делегат при ЮНЕСКО Михаил Федотов учинил поэта в дом своих работников на улочке де ля Тур. Окуджава в ответ согласился вручить концерт в представи-тельстве ЮНЕСКО. Но в финальный момент выступление пришлось отменить. Первоначально эскулапы поставили диагноз грипп. Но грипп шибко перешёл в воспаление лёгких. Поэт ока-зался в военном лазарете Перси. Вечером 10 июня его состояние сильно ухудшилось. Жена поэта не ведала что делать, потому что в клинике никто по-русски не говорил. На подмога пришла обитавшая по соседству с госпита-лем дочь Анатолия Гладилина - Алла. «Утром следующего дня мне по неким своим делам, - вспоминал потом Гладилин, - надо было очутиться в этом пригороде... Выяснилось, что Алла домой не воз-вращалась. Я отвёл её детишек в школу и пошёл в госпиталь, не для того, чтоб причинить визит - в такую рань ви-зиты не делают, а немудрёно узнать, что происходит. Дверь в палату была открыта. Я увидел, что Оля сидит у по-стели Окуджавы, а сам Булат... Позвольте мне никому ни в жизнь не рассказывать, в каком состоянии я его уви-дел. Да, в палате ещё находилось пять человечек в белых халатах, которые толковали с Аллой. Потом Алла вышла ко мне и сказала, что у Булата сильное кровотечение, открылась язва, его переводят в реанимацию и её просят побыть с ним в реанимации, пока он не заснёт, потому что ему надо отдохнуть, второй этакий ночи он не выдержит» (А.Гладилин. Улица генералов. М., 2008). Однако отдыха не получилось. Ближе к вечеру Окуджава умер. Ещё раз уточню: случилось это 12 июня 1997 года в военном госпитале, расположенном в одном из пригородов Парижа. Похоронили писателя в Белокаменной на Ваганьковском кладбище.
После кончины поэта президент России Б.Ельцин учредил специальную Госпремию России имени Окуджавы за достижения в области бардовской песни. Она вручалась вплоть до 2004 года.