СВЕТ В ОКНЕ

Жили-были супружник и жена. Он чиркал стихи, она смотрела ему в рот, он жаловался, она внушала уверенность. Ему в его силы. У него не получалось, он винил её, оттого что она под боком и далече не надобно ходить, чтоб выплеснуть своё недовольство, она винила себя, вспоминая, что тогда-то необходимо было вымолвить то-то, а вот тогда всенепременно - как же она не догадалась! - свершить то-то, и всё было бы хорошо: его бы признали, печатали, и они, наконец, зажили бы счастливо, ну, ежели не счастливо - достойно уж точно. Достойно его гения и её любви.
А опосля они развелись, подвернулась ему смазливая дурочка, а после этого другая - два раза женился, как цеплялся за соломинку, а соломинки, выяснялось, цеплялись за него, он ибо изображал из себя крепкую личность, и знакомые у него все знаменитости и успешные, а ему они: Петьки, Саньки, Таньки. Придёт дурочка с ним в ЦДЛ, хлопает глазками, ходит тихо, остерегается как бы слова глупого не сказать, а словесов глупых, оказывается там водопады! Вот очевидно и разберись!
На третий раз ему повезло. Если в предыдущие разы умудрённые папы-мамы терпеливо понимали неновенького зятя, дочкам своим потакали в их заблуждении, третий тесть не потакал - за глотка взял. Купил квартиру, "агрегатина" у дочери была, и неплохая, справил свадьбу не широкую, но солидную, и заявил с чугунной угрозой: «Не балуй, я этого не люблю». И он, родной поэт, баловать перестал. На пост с тестиной помощью устроился, их много, этих должностей, возникнуло в девяностых, если родной для себя человек - будет тебе должность! Только правильно служи хозяину. Свой карманчик набивай, а в его не гляди!
И он служил, толстенький стал, гладенький, наденет наряд за две тысячи долларов, по-другому при его рабочем действе нельзя, а пуговка обычная на пиджачке не застёгивается, вот давеча ещё застёгивалась, а вот уже, чтоб застегнулась , животик втягивать приходится. В фитнес-клуб не хочется, а прогуливаться надо, диету соблюдать. Проблемы...
А как же она? Горевала неутешная, что греха таитъ - разделаться житиё самоубийством собиралась. Квартирка-то у неё на 12-м этаже, выйдет вечерком на балкон, смотрит вниз, а там - деревья, был бы асфальт, может, и решилась бы, а так - деревья, а если обозревать вдаль - огни, огни... окна светятся, а за окнами люди разные: семейные, счастливые или вот, как она, в тоске.
И случайно получилось, в апреле сиё было, "материализовалась" она представлять, как живут сии люди: ругаются, милуются, детишек воспитывают и... как будто теплее на душе стало, аки они ей все близкие, слегка не родные. Представит, вслед забудет, а потом, чтоб не забыть, вносить начала, да так ловко: и с сочувствием и с улыбкой. И к финалу года, а сочиняла она самозабвенно и хватко - характер-то упорный! - налепила рассказиков с полсотни, и наименование разом нашлось, чисто с потолка упала строчка из песенки имеющей немалую известность «Вот и окна в сумраке зажглись...».
А жизненность уж так устроена - если у пропойцы денежка в кармане появится, всенепременно собутыльника встретит. И нашенская авторша шла по Мясницкой и Кольку встретила, свидетелем на свадьбе у них был, также в свое время писал, а сейчас редактором в издательстве, как выяснилось. Седина уж в волосах, а угол зрения таковой же грустно-снисходительный, вроде бы живёт он на свете не сорок, а три тысячи лет. Слово за слово, хотя какие данное слова - фантики без конфет: «Как дела?» - «Нормально. А ты?» - «Нормально». И что удивительно, если бы она знала, что он в издательстве, не заявила бы, самолюбивая очень, а тут возьми и брякни, чтоб не показаться благоверной брошенной, дурой безмозглой, на вопрос: «А что в текущее время делаешь?» - «Книгу написала». «Ну так покажи», - поделился свадебный свидетель.
Наутро, февраль был, - мело, мело... Понесла она рукописъ в издательство. И в то время как несла, то ей казалось, что она "намарала" нечто великолепное, то - дрянь. Отнесла и готова была уже через земельку сгинуть от стыда, а её через недельку позвали контракт подписывать. И летом, в июле, книга вышла. Ладненькая на видон и с фотографией на обложке.
Надо сказать, фото она подбирала долго: тут чрезмерно молода, тут тень под глазами, а на этой... Мало ли что не нравится леди в своей фотографии, одна, помнится, более того, сказала: «Мне не нравятся тут туфли», я говорю: «Их же на фото не видно», и услышал: «На фотографии не видно, но я-то знаю в чём я была!»
Долго выбирала она своё изображение и как-то не тотчас сообразила, что возможно вырезать из фотографии, где они вдвоём - она на ней таковая счастливая, красивая. Взяла ножницы и отрезала. И в настоящее время сия фото на обложке, а под ней слова: «Вот и окна в сумраке зажглись...». И толк получается, подобно тому как окна зажглись в её судьбе.
И хоть тираж маленький - три тысячи, а куда ни зайдёт она: на Новом Арбате в книжном, на Тверской, в Библио-Глобусе, куда ни кинь её книжки есть! И что уж вовсе её сразило - у неё же фамилия на «П», стоят рядом с Пушкиным, Платоновым, с «Доктором Живаго» Пастернака.
А как это сразило бывшего мужа! Детективы он своей нынешней покупал, не чтоб читала, а чтоб молчала. Зашёл в книжный на Тверской, чтобы свежий приобрести и, словно в лоб ему поленом. Лежит на прилавке книга, и с неё смотрит его бывшая жена! Счастливая, красивая, а его - он фотографию безотложно изведал - рядом нет. Взял книжку в руки, а руки трясутся, положил, еще раз взял, полистал, ни черта не понимая, потому что что взор выхватывал только отдельные слова, купил. А когда пришёл домой и супруга гаркнула с кухни: «Это ты?!», сунул книгу на вешалке под пальтецо и только затем сказал: «Я, я!»
Вечером подруга жизни поехала к отцу, а он стал читать. Ему было бы легче, будь там написано про него, что он такой-сякой, как это в текущий момент водится, но даже намёка не было на его имя, фигуру, привычки, как будто бывшая благоверная отхватила его не только с фотографии, а и вообще из жизни.
На этом бы всё и закончилось, не рвись он некогда в поэты, захлопнул бы книгу, повспоминал, повспоминал, да и успокоился, а тут занятие посерьёзнее. Здесь: «Как посмела?! Почему не я?! Бездарь, и туда же!» Почувствовал он своё унижение, хоть никто его и не унижал, даже валокордин пришлось пить. Накапал тридцать капель, выпил, а вслед за тем раскрыл холодильник, достал водку, да и хватанул стакан!
Не помогло. Он - второй, смотрит в стену, а видит лицевое "обличье" на обложке. Супруга пришла, он на неё ополчился: «Почему долго?! Где была?! Из-за тебя ни на чём не могу сосредоточиться!» Она ему: «Ты уж сосредоточился без меня, смотрю, напился!»
Утром, хотя какое начало дня - одиннадцать! - поехал на работу, проезжал мимо книжного, «Буква» называется, думает: «Тут нет». Припарковался, зашёл в шоп - вот она стоит книга, а с неё - его бывшая лыбится!
И одолела его мания: как увидит книжный, думает: есть там книга? Очень хочется ему, чтобы не было. В один зашел - нет, на любой случай, спросил: есть такая? Ему говорят: «Сейчас на компе посмотрим. Вот две штуки ещё остались».
И тут нашенский краткий опус подходит к тому, что и подтолкнуло к его написанию. Стал он, наш герой, данные книги покупать, безумствовал. И даже базу под безумство своё подвёл: «Если я ношу костюм за две тысячи долларов, отчего я не могу привезти себе наслаждение и за тысячу-полторы скупить элементность тиража, хоть из центральных магазинов? Чтоб не мозолили они глаза! Чтоб!..»
Как разведчик он натягивал очки, менял костюмы, опасаясь быть замеченным; набив багажник, отвозил книги на дачу, не зная пока, что с ними делать, и откладывая на потом.
А она, родная писательница, втайне пугавшаяся, что её сочинение никому не нужно, в силу того что что не детектив и не эротика, тоже заходила в шопы посмотреть, как её книги расходятся, и, если в первую струю стояли на полках, как будто гвоздями прибитые, в последнее время как пылесосом их вытягивало. Подруга объясняла: «Это сарафанное радио действует: один купил, ему понравилось - он другому советует».
И свадебный свидетель, поседевший Коля, удивлён, как бы как руку помощи протянул утопающему, а вытащил из воды Геркулеса.
В издательстве тоже призадумались: ни на что особенное не рассчитывали, и этакий спрос! И стали допечатывать тираж. Бывший благоверный покупает, не в силах застопориться и совладать с собой, со склада отгружают, а литераторша наша, раз эдакий успех, - вдохновилась и села за роман!
Напишет она его или нет - не знаю, скорее всего, напишет, главное, житуха её изменилась так круто, что соседушка не так давно спросила украдкой: «Вы что - подтяжку сделали?» «Нет, - испугалась наша писательница. - С чего вы решили?» «Ну облик у вас такой... помолодевший». А супруг соседки, уверенный, что если бы он возглавлял государство, то пенсионная выплата была бы у всех, как заработная плата у футболистов «Челси», сказал своей жене, для убедительности постучав по своему лбу: «Влюбилась! Не понятно, что ли?! Я тоже, когда влюбился!..». «Когда?!» - насторожиласъ его жена. «Давно! - сказал он. Подумал и добавил: - Так давно, что я уж и не помню когда!»
А сочинительница наша и взаправду расцвела, как маков цвет - это уж за версту видно, что человечек доволен собой и жизнью. Идёт по улочке толпа, а безотлагательно видать - вот он счастливчик! И торжествующе за него и... боязно.
Поэтому не знаю: напишет она роман или нет, думаю, что напишет, но не резво - откель ж время взять, если уж не первейший конец дня провожает её некий хлыщ! Подъедут они к дому на его «Лексусе», посидят - видать, не наговорились в дороге, ещё минут пять-десять, позже выйдут с разных сторон, и он смотрит, покуда она в подъезд войдёт и дверца за ней захлопнется. Хорошо смотрит, влюблённо.
Вот что бывает в жизни, если человек, выйдя на балкон, смотрит не сумрачно вниз, а - вдаль!
Р.S. Концовка про смотрение вдаль мне нравится, но правды для нужно сказать, что жена несостоявшегося стихосложителя выявила на даче, в бане, гору книг и, безошибочным женским чутьём определив величие автора, учинила неистовый скандал, пожалилась папе, а тот, в это даже я не поверил, дотошно прочел книгу и сказал своему зятю: «Дурак! У тебя жена этакая женщина была... а ты дурак!»