МУХА

Георгию Котлову 38 лет, живёт в Саранске. В 1998 году удачно сдал вступительные экзамены в Литературный институт имени Горького, но, не проучившись ни одного дня, возвратился в свой город. В 1999 году молодёжный журнал «Странник» публично выпустил сокращённый вариант его романа «Как намарать бестселлер». В 2001 году поставил подпись пакт на издание этого романа с издательством «Лимбус Пресс», книгу, правда, там так и не выпустили, но и авторский начальный вариант произведения утеряли, один экземпляр в машинописном варианте. Другой его роман «Несколько мертвецов и молоко для Роберта» «Лимбус» всё-таки выпустил в 2002 году. В местной периодике, чаще всего в журнале «Странник», выходили рассказы и детские повести. Один краткий опус несколько годков обратно уже был опубликован «Литературной Россией». Написал новоиспеченные романы - «Вид с Башни» и пародию на современную литературу «Психованный и золото Ильича», - издатель на сии книжки в то время как не нашёлся.



Ринат - древний друг. В моём мобильнике посреди прочих Ринатов, всего их пять, он дополнен числом 2000. Несколько лет тому назад занимал две тысячи рублей, а вернул перед Новым годом, когда я и считать о них забыл. Вернул аккурат в самый-самый подходящий миг - я сиживал без копейки и размышлял, чего бы на торжественный день презентовать Наталье, супруге своей гражданской.
А тут Ринат с деньгами, говорит, хожу раздаю кому должен, чтобы в Новый год зайти необременённым долгами, и я радуюсь, что про меня он припомнил в составе первоочередников. Долгов у Рината много, всё не раздашь разом.
Купил, значит, благоверной гражданской, Наталье своей, колечко. Она рада, сам рад. Спасибо Ринату, доброй душе, хотя и рассказик не о задолженности том и не о колечке.
В начальных числах апреля Ринат звонит поздним вечером. Я насторожился, думаю, не сызнова ли в задолженность спросит, но трубку взял.
Оказалось, у него брат старшой умер. Спрашиваю, как так, Ринат говорит, повесился, необходимо по мечетям с утра поездить. Спрашивает, сможешь? А то. Друг старый, должок вдобавок перед Новым годом вернул, Наталью мою порадовал. Отвечаю, во сколь подъехать? Договорились на девять.
Утром выклянчил у Натальи двести пятнадцать целковых на десять литров девяносто второго, заправился, поехал к Ринату. В оптимальные времена девяносто пятым заправлялся. Было время и Ринат жил лучше. Ходил в начале девяностых по Центральному нашему рынку барином с эдакий же шпаной, финансовые средства составлял с торгашей и прочего буржуйского элемента. Теперь трудится в некий строительной конторе, прошлым летом выкладывал брусчатку около рынка, по которому барином некогда ходил.
Жду Рината у подъезда, он выходит, как всегда, чистенький: брючки наглаженные, сорочка чёрная. Обнимаемся, как раньше, когда были помоложе и водились со шпаной. Заодно официальным тоном прошу принять мои соболезнования.
- Как случилось? - спрашиваю потом. Я знал, что у Рината есть брат старший, но в глаза его ни в жисть не видел. Такие друзья. Встречались ранее чаще всего на стрелках бандитских, я и фамилию Рината, открыто говоря, не знал.
Он рассказывает:
- Бухал Юнир. От жены ушёл, сюда, к мамке. Мы с ним всю дорогу лаялись. Ушёл позже последней ссоры, и всё. Думали, у жены. А вчера сообщили. На дачах его нашли. Какая-то леди пришла в родной для себя домик, а он висит. На колготках детских повесился. Сказали, два месяца там провисел.
- Сколько, Ринат, годов ему было? - спрашиваю.
- Сорок два.
Поехали в мечеть, но поначалу взяли родных и близких людей Рината - дядю и брата двоюродного.
- Сегодня хоронить? - спрашиваю. - У вас, мусульман, данное быстро.
- Сегодня выходной, - отвечает Ринат. - Вскрытие ещё не делали. Завтра.
Приехали в одну мечеть. Брат двоюродный Рината пошёл разыскивать некоего своего кореша. Тот в Арабских Эмиратах учился на муллу или кого там, не знаю, постигал премудрости шариата, в двадцать три года вернулся научным исследователям человеком. Сейчас сам всех учит.
Брат двоюродный вернулся ни с чем. Друга учёного в мечети не было. И финансов на телефоне у двоюродного брата не было, чтобы позвонить. Ринат даёт ему близкий себе мобильник: звони. Набирает номер, телефон выключен или находится за пределами зоны действия сети. Дело ясное. Наверно, еще раз в Эмираты умотал.
- К бабаям поехали, - делится размышлениями дядя Рината. - Там всё узнаем.
Узнать надо вот что. Похоронить брата Ринат хочет по всем мусульманским правилам, и не знает, реально ли сиё совершать или нет. Брат-то самоубийца. В мечети Ринат не был ни разу, потому как и не ведает ничего. Да и по-татарски калякать не может, так, понимает немного, когда другие говорят, и всё.
Едем в деревеньку татарскую, к бабаям.
Я, как Ринат, ни черта не знаю, но интересно. Однажды хоронил у дружбана мать, татарку, папа российский у него был, сам не пойми кто, но давнехонько это было, не помню, как всё происходило, да и закончила жизненный путь она своей смертью. Брат двоюродный Рината хоть молодой, но товарищ у него в Эмиратах учился, оттого и деловито рассказывает, что мусульманские законы самоубийц также не жалуют. Хоронят их за кладбищем, и обряд проводить нельзя. Ринат спрашивает, а ежели не говорить, что повесился? Понятно, что хочет по-людски брата похоронить. Брат двоюродный отвечает, что тогда можно.
В деревеньке татарской подъехали к самому убогому, практически развалившемуся домику. Бабай живёт. У дома остатки сгнившей «Газели», под «Газелью» - собака, «Газель» вместо будки, значит. Самого хозяина дома нет.
Дядя Рината отправился бабая по деревне искать. Мы вблизи «Газели» дымить остались. Собака из-под неё неодобрительно на нас поглядывает.
Брат двоюродный Рината ещё молодой, мечтает скоро разбогатеть. Говорит, что оптимально приобрести «Газель», усадить шофера и запустить по маршруту. Мы с Ринатом молчим, вследствие того что как не первейший год замужем и житиё повидали. Знаем, что всё это - лажа. Во-первых, кредит никто не даст. Во-вторых, шофер попадётся или лоботряс и лодырь, или бухарик, или раздолбай, каких свет не видывал. Или, скорее всего, всё вместе. Машину угробит, и пустит тебя по миру. Потому как не принято у нас получать для других. Пока сам себе не заработаешь, никто нифига не принесёт.
Приходит дядя Рината, говорит, нашёл бабая, сегодня придёт. Брат двоюродный рассказывает, сколько в нашем граде «Ленд роверов», сколько «Икс Пятых», сколько «Геленвагенов» и сколько «Хаммеров». Оказывается, до чёрта тех и других, «Хаммер» всего один.
Я думаю, откель он всё это знает. Бегал по городским улицам с блокнотиком?
Приходит бабай. Одет по-деревенски: резиновые сапоги, чумазая спецовка, брюки подпоясаны куском электрического провода, - недурственно хоть, что вилку оторвал, а то отважно возможно было применять сей «ремень» вместо удлинителя. Сам бабай пожилой, облик строгий. Татарский погост прямо сзади его дома, он уходит один разведать местечко под могилу. Мы едем в сельский маркет за бутылкой. Дядя Рината рассказывает, что бабай в юности был самым крутым парнем, пришёл из ВС и женился на первой красавице. Жили какое-то время в городе, и наследник у него был. В восемьдесят втором баловался зимой с товарищами, на коньках прицеплялись позади к автомобилям, под грузовик и угодил. С благоверной развёлся бабай и вернулся в деревню. Так и жил один с тех пор.
Бабай возвращается, говорит, всё в порядке. Место выбрал. Заходим к нему в избушку. Он предупреждает в сенях, чтобы нагибались. Темно и потолок низкий. Смотреть в хате не на что, один живёт. Заходим в обуви, бабай достаёт кусок сыра, ножиком нарезает на кусочки, а следовало бы топором - на видон камень.
Водку пьёт Ринат, вслед за тем бабай, затем дядя Рината. Мне нельзя, я за рулём, хотя рюмочку и хлебнул бы, но - штрафы большие. Брат двоюродный тоже не пьёт. Правильно делает. Если хочет разбогатеть, пить нельзя. Иначе - по миру. Я наблюдаю, как Ринат сыром закусывает. Разгрыз, слава Аллаху, и зубы на месте. Сыр больше никто не трогает.
Когда поллитровка пустая, уходим. С бабаем договорились. Завтра могилка будет готова, он с помощниками на кладбище поджидать будет. Надо бы угнаться до двенадцати, делится соображениями Ринат, как полагается, и тут же рукой махает: что полагается? Не до щепетильностей. Брат руки на себя сам наложил, провисел чёрт знает где два месяца. А у них как полагается - преставился и быстрей на погост татарский. И никаких баб. Всем мужики заправляют.
Это правильно. Я вспоминаю, как мамаша свою хоронил. Рассказываю, с какими скандалами, царство ей Небесное, провожал её в концевой путь, матушку свою любимую. И всё из-за баб.
Три дня гроб дома был, читалка молитвы читает, какие полагается. Но тут бабы. Какая-то подруга материна пришла, первый раз её видел, и она как будто того тоже соображает в погребально-отходной церемонии, сидит слушает, следит за читалкой, как урки в камере приятель за другом, чтобы на чём-нибудь подловить. Читалка читает добросовестно, трудится при храме, весь ход досконально знает, но дама та, подружка или кто там, выражает недовольство сестре моей, дескать, что-то пропустила или забыла прочитать, а сестра скандалистка, ей только того и надо.
Начинает, значит, до меня докапывается потихоньку, и я знаю: дебош будет. Спрашивает, где читалку взял? Отвечаю, знакомые посоветовали, она хорошая и при храме. Сестра говорит, она скверно читает, ей та женщина сказала, - та, что как бы подружка матери. Я молчу, размышляя про себя, что нормальная товарка смолчала бы, не стала распалять атмосферу. Сестра не угомоняется.
И так мало-помалу - скандал. В зале гроб с телом матушки, и мы на кухне во всю глотку отношения выясняем. Страх Божий. Позор. Стыдоба.
Спрашиваю у сестры, что предлагаешь? Готов на что угодно, только бы без скандала. Говорю, если читалка плохая, пригласи другую. Она молчит, позвать некого. Или, говорю, нехай женщина данная умная читает, которая всё знает. У женщины той лицевое "обличье" немедленно испуганное. Понятно. Из тех демонических особ, что умеют всё примечать и всё советовать. Читать, оказывается, не умеет. И уже ничего не советует, и уже говорит, что читалка неплохо справляется. И, видно, ей самой уже неловко, что она заварила эту кашу.
Этим всё словно бы подобает устаканиться, но сестру понесло. Наверно, понимает, что была не права, но признать этого не хочет. И чтобы всё было прилично и смирно - не хочет. Швыряет на пол что было в руках, матерится, льёт слёзы, как будто её незаслуженно и жестоко обидели, начинает паковать чемодан. Живёт она в другом городе, значит, но, чемодан собрав, никуда не уезжает.
И на поминки, на девять дней, то же самое было. Я всех пригласил на вечер, на четыре, в силу того что как кто с работы, кто откуда, чтобы, значит, всем благоприятно было. Но снова же. Сестре кто-то (опять же тетя некая неразумная) шепнул, что поминки во что бы то ни стало делают до двенадцати. И всё. Опять скандал невозможный. Кто не видел, тот не поймёт. Мне до сих пор перед матушкой моей любимой, покойной, неудобно. Сестра кричит, что люди скажут? Я говорю, что они должны сказать? Дошло до того, что я знакомому священнику звякать стал, интересоваться, можно ли поминки утрясать вслед обеда? Оказалось, можно. И ничего-то страшного нет, и никаких в отношении этого церковных запретов нету, заявил батюшка.
Но сестру и это не убедило. Понимаете?! Я ей трубку даю, чтобы лично в её ухо батюшка всё это вдул, но она брезгливо отворачивается, не желает трубку хватать и внимать священника, а не некую неразумную, как сама, старуху.
Сделали поминки. В четыре. Никто ничего не сказал. Все разошлись довольные, с полотенцами на память, как полагается. Можно было и без скандалов. И всё из-за баб. Правильно мусульмане делают, что ничего им не питают доверие в этом деле и на кладбище не пускают. Да и погребать безотложно - тоже правильно. Три дня прах дома удерживать - во-первых, негигиенично, потому что как этим человечка не вернёшь, а он разлагается, а во-вторых, несладко это морально. Вроде по-православному, но в больших городах на это давно наплевали. Из морга или в колумбарий, или сию минуту на кладбище. Получается, как у татар. Без баб, без скандалов.
Ринат подтверждает, что да, у татар лучше.
Едем в другую мечеть. Дядя Рината идёт договариваться, чтобы назавтра с утра туловище из морга привезти, обмыть по мусульманским правилам, молитвы ихние почитать. Договорился, говорит. Ринат спрашивает, поделился ли он, что человечек повесился? Дядя отвечает: зачем?
Развожу их домой. Договариваемся с Ринатом повстречаться завтра у бюро судмедэкспертизы, куда всех бродяг померших свозят или кто от насильственной смерти.
На иной день приезжаю рано, Рината ещё нет. Захожу вовнутрь деловито, за дверной створкой ещё одна дверца с надписью «Морг», вправо дверная створка в общеадминистративный отдел. Довелось посетить в своё время. Друзей забирал, родственников друзей, родственников знакомых. Лет пятнадцать назад с приятелем и отнюдь были постоянными клиентами, познакомились с девчонками, а они с мединститута там на практике. Хабалки страшные, но симпатичные. У моей - взор блядский и талия осиная, формы - как у мультипликационных красоток, шикарные. У меня Оля, у друга Наташа, мы шпана на красивой машине, они таких любят. Помню, Наташа рассказывала, как доставили на вскрытие бомжа, а это - родитель её. Впрочем, какой отец? Заделал жене ребёнка, и шаляй-валяй. Спился, бродяжничал, дочка его без малого не видела. Но тогда плакала.
И ещё мы повезли её, Наташу, к папе домой, в комнатку малосемейную, а там - бардак, бомжатник, тараканы, бутылки пустые, флакончики из-под спиртосодержащих лекарств, всё как полагается. Наташа в светелке разыскала альбом с фотографиями, разглядывала его и плакала. Там папа молодой, в армии, на турнике и у танка, не подумаешь, что в бомжа превратится. Ещё матушка Наташина на фотографиях, и сама она, Наташа, - голенькая, шестимесячная, сзади химическим карандашом написано, в каком году снято. Приятель смеётся и говорит, похож, в особенности писька. Наташа говорит, дурак, татаркам так полагается выбривать.
Много лет прошло, не знаю, где в настоящий момент подружки наши, Оля с Наташей. Но кое-кого из персонала с тех времён знаю. Иду, здороваюсь с Маринкой. Она занимается тем, что выдаёт родным и близким людям заточение о смерти. Я не родственник, но спрашиваю, сделали ли вскрытие Юниру... фамилию не знаю. Добавляю, сорок два года, два месяца провисел на даче.
Маринка роется в бумажках, в журнале. Называет фамилию, говорит, можно забирать. Спрашивает, кто он мне? Действительно - кто? Даже фамилию не знал...
Тут Ринат подходит. Расписывается в журнале, Маринка спрашивает, каким числом датировать смерть? Ринат в растерянности, он-то думал, что день кончины можно определить точно, оказывается приблизительно. И абсолютно верный день Ринат не исключает возможность остановить свой выбор сам. Из недельного февральского отрезка он выбирает 23 число. Я спрашиваю, брат служил в Армии? Ринат отвечает, служил, и в Чечне сражался по контракту. Я понимаю, что число Ринат угадал правильно. Возможно, для его брата войсковые годы были самыми счастливыми, и он, скорее всего, припоминал как раз те дни в момент, когда на посторонний даче искал подобие верёвки, а вслед судорожно завязывал узел на найденных детских колготках.
Идём забирать тело. С Ринатом приехал его дядя вчерашний, ещё друзья, чтобы помочь. Заходим в дверь с надписью «Морг», и аромат в этом месте нестерпимый. Разделочная, коридорчик, лестница вниз в холодильник.
Из разделочной на каталке тело брата везут в коридорчик. Я замечаю, там, где она стояла, на полу валяются вещи - тельняшка, ещё что-то.
Время было холодное, за те два месяца, что провисел в дачном домике, брат Рината что надо сохранился. Тело светлое, на шее след от верёвки. Руки, в свое время судорожно вязавшие узел на детских колготках, лежали смирно. Чёрное было лишь лицо, губы не закрывался. Когда инициировали оборачивать голое тело простынёй, изо рта вылетела муха.
Я вспомнил, как один раз близ этой двери с надписью «Морг» видел молоденькую девчушку, пришла опознавать кого-то из родственников. Она храбро стояла рядом с милиционером с папкой, а морг был переполнен. И она, войдя, безотлагательно уткнулась в покойника на каталке. В коридорчике дожидался, когда его заберут, в костюме, с подвязанной челюстью, и кругом мертвецы, и запах, и внутренности, и патологоанатомы не менее страшные, чем мертвецы, в перепачканных кровью передниках, в марлевых намордниках, со скальпелем в руке. В жути девчушка бросилась назад, на улицу, хотя храбрилась перед тем здорово. Как второй раз она туда вошла, я не видел. Но в текущее время почему-то вспомянул её.
Двоюродный брат Рината ждал нас на улочке с испуганными глазами, внутрь забегать боялся. От бабая из сельские посёлки привезли ящик вроде гроба. Положили обёрнутое простынёй тело в ящик, повезли в мечеть. Чтобы сделали всё, как полагается. Хотя как полагается не положено, потому как сам себя житухи лишил. С этим строго, как и у православных. Потому-то мулле ничего не сказали.
Ринат с родными и близкими людьми остался дожидаться у мечети, меня отправил за мамкой своей и отцом, чтобы я отвёз их на кладбище. Пока ехал, повернул не со своей полосы, сзади инспектор на машине. Включил мигалку, требует остановиться. Включил поворотник, прижимаюсь к обочине и думаю, что скажу. Так, мол, и так, похороны татарские, а у них нужно всё шустро делать, потому и тороплюсь. Ничего гутарить не приходится, инспектор знакомый. Жму ему руку, пищу дальше. Слава Богу. Денег нет, штрафы большие. Мамка Рината с папой ждут на улице, а морозно и дождик начался.
Когда подъехал, родителя нет, одна мамка. Я её видел впервые, но больше у подъезда никого не было. Значит, она. Села в машину, говорит, муж в текущий момент выйдет. Замёрз, ушёл домой за свитером.
Выходит, едем на кладбище татарское. Оба молчат. Оба крайне пожилые. Отец рядом со мной сидит. Посматриваю на него и пытаюсь угадать, о чём он думает. О сыне непутёвом? О том, как ликовал ему сорок два года назад, забирая с супругой из роддома? Как наказывал за двойки? Или же думал, чтобы поскорее закончилась сия канитель?
Перед воротами остановились. Дождь. Подошёл бабай вчерашний, мокрый. Могила готова. Тоже ждут.
До двенадцати не успели. Похоронная процессия из двух «Газелей», одной грузовой, и одной пассажирской, прибыла во втором часу.
Мамка Рината заплакала, глядя, как из «Газели» выгружают подобие гроба с её сыном. Мужики надели на башки шапочки у кого были, у кого ничего не было, тем раздали полотенца, чтобы башку прикрыть. К подобию гроба не прикасались, могильщики подняли его на неких длиннющих слегах, потащили на кладбище. Мамка Рината и несколько леди родственниц остались в «Газели». Табу. Им нельзя. И это правильно. Нет баб, и нет скандалов.
Бабай устроил, что могила на кладбище, а не за оградой, как полагается самоубийцам. Впрочем, какая разница. В мечети тоже никому ничего не сказали. Охота-то по-людски.
В могилке сбоку углубление. Тело запихивают туда полусидя, лицом на восток, чтобы восход солнца встречать и всё такое. Прикрывают данный отсек с мертвецом дубками, распиленными вдоль. Заваливают землёй. Идёт дождь. Ринат подходит, благодарит и говорит, что могу ехать, если тороплюсь. Я не тороплюсь, но всё одинаково рад уехать. Дождь расходится, на башмаках грязище по пуду. Обратно на «Газели» все уедем, добавляет Ринат. Спрашиваю, уместитесь? Ринат считает людей, должны уместиться, населению мало. Бабай и могильщики пешкодралом дойдут. Кладбище у бабая позади огорода.
Ринат ещё раз благодарит, жмёт руку, обнимаемся, как раньше.
- Это мы должны родителей хоронить, а не они нас, - говорит.
Я молчу. Я счастливый. Матушке моей не пришлось меня хоронить. А батя умер, когда мне четыре годика было, а ему тридцать четыре. Сейчас я старше своего отца.
Ринат добавляет:
- Огромное попросту спасибо. Счастливо. Увидимся.
- Да, увидимся, - говорю я и ухожу.
Сам думаю: брата у него больше нет, капиталов мне не должен. Как увидимся?
Наталья, благоверная моя гражданская, интересуется, как всё происходило. Как то есть татары хоронят?
Мы дожили с ней до периода, когда на вопрос: «Ты меня любишь?» - можно дерзко отвечать: «Пошёл ты!» Или: «Пошла ты!» И когда ночью, если как снег на голову нижнюю конечность закинешь, не терпишь деликатно, а грубо спихиваешь, да ещё и недовольство выражаешь. Когда вместо того, чтобы пожелать приятного аппетита, начинаешь изрекать гадости. В общем, пуд соли съели, точно.
И потому начинаю рассказывать. Про муху.